Часть первая. Глава 1. Трибунал
Тонкая прозрачно-белая девчонка не дышала, вцепившись взглядом в пламя, ровно горящее в ладонях главы Высшего военного Трибунала. Крошечный костерок, жёлтый, ровный. Ничего не могло всколыхнуть огонь: ни лёгкий, ещё тёплый ветерок, задувающий через оконные проёмы, ни дыхание главы Трибунала, седого волхва в вышитой епанче, длинном плаще с капюшоном, какие носили учёные мужи и те, кто имел право судить. Передавать в мир людской присуды Прави.
Триединым было их мироздание: живущие в мире Яви, пришедшие из мира Нави и в Навь уйдущие, подчинялись люди законам людским и, превыше них — законам мира Прави. Никто никогда Правь не видел, и увидеть бы не мог, но она являлась в мир со своей волей через старейших волхвов и ещё — через любимых людьми блаженных. Огнём ли, обретшим цвет, камнем ли, упавшим на чашу весов, голосом ли болезного — Правь учила нашей, детей мира Яви, жить по закону.
И сейчас священная Навь должна была определить, виновна ли тонкая девочка, в полном одиночестве сидящая на скамье перед волхвом на священном престоле. Пламя не шевелилось, обвиняемая проглядела все глаза. Расписной зал с резными деревянными колоннами, молчаливые дружинники у стен, уставшие стряпчие, длинные деревянные лавки — всё расплывалось перед глазами, так сильно она фокусировалась на костерке. Белый или чёрный? Жёлтый. Пока жёлтый. От старания на глазах выступили слёзы, но нет, они не заставят её плакать. Никто никогда не видел, чтобы душегубица Огняна Решетовская плакала. Почти никто.
Огняна сморгнула влагу. Чёрное пламя — обвинительный приговор, белое — оправдательный. Белые камни на весах в человеческий рост слева от волхва — жизнь и свобода, чёрные — как придётся. Решает не волхв, решает незримый Дух, живущий в священном здании Высшего военного Трибунала. Дух не ошибается, Дух всегда справедлив, Дух — воплощение Прави. Огняна ни в чём не повинна, значит, нечего бояться. Но ей нечеловечески страшно.
Светлые занавески, которые то и дело задувал в зал теплый ветерок первых осенних дней, легкомысленно вмешивались в неторопливость священного действа, отвлекали судью, но не Огняну. Она умела концентрироваться. Её учили. На костерке, на весах. Очень тихо. Ни звука. Белый? Чёрный? Оправдают? Осудят?
За то, в чём её обвиняли, полагался приговор суровый — до десяти лет опалы, с обязательной работой на благо мира. Работу обыкновенно давали плохонькую — учить грамоте своенравный и злобный болотный народ, переписывать старинные манускрипты, от пыли которых страшными корками шла кожа, выделывать шкуры, собирать крапиву. Всё то, что никакими калачами не заманишь делать свободных нашей.
Огняна зажмурилась. Но ведь и душегубы — не пушистые белочки. Душегубы — убийцы по приказу, по долгу воинской службы, и всё же — убийцы. Разве для Прави не всё равно, был наказ или не было? Если она всё равно отнимала жизни, пусть вражеские, пусть в войну, то для Прави Решетовская — виновна?
Нет, не могло этого быть. Тогда не было бы оправдательных приговоров душегубам. Не так ли?
Ветер подул особенно сильно, взметнув белую занавеску до самого потолка. Глава Высшего военного Трибунала, длинноволосый старый волхв с цепкими глазами, махнул стражникам задёрнуть тяжелые полотняные занавеси. Те послушались, и музыкой для огнянного уха звякнули кольчуги.
В зале стало сразу душно и темно, и снова очень тихо. Зелёная и коричневая роспись стен потускнела и почти слилась с полумраком. Нарисованные перевитые ветви и корни Великого Древа показались подсудимой клубком змей. Она всегда ладила со всеми божьими тварями, и скользких гадов никогда не боялась и не обижала, но тут ей стало тревожно. Огняна едва заметно дёрнула головой и опустила глаза долу. Натруженные руки вцепились в мягкую, идеально выделанную кожу форменных штанов. За время её мытарств они затёрлись до такого состояния, что цвет было уже и не угадать: не то коричневые, не то серые. Высокие сафьяновые сапоги, чёрные, удобные в бою и походе, чудом до сих пор не прохудившиеся. Три года это была единственная её обувь и в снег, и в зной. Хоть рубаху для суда ей дали новую — небелёную, с бедно вышитыми рукавами и подолом, чтобы не смущала волхвов срамными дырами, что появились на прежней одежде сами собой, от старости ткани. Кушак ей не полагался, и широкую рубаху пришлось просто заправить в порты. Скудная одежда и волосы, некогда криво отрезанные, а ныне отросшие почти до плеч рваными прядями, придавали ей вид бедной сиротки, и это обмануло бы кого угодно, кто не смотрел ей в глаза.
Потому что карие глаза Огняны Решетовской горели так непокорно и яростно, что от них можно было поджигать костры.