Яся вздохнула и перепрыгнула сразу две лужи. От той бестолковой Марины все равно никакого проку, так что пусть лучше Зорька учится через нее. А диплом Яся подруге подарит. Это все равно дешевле, чем учиться. На именины и подарит. И она уже знает, где деньги найдет. Время есть.
Мужика, что лежал головой на дороге, а ногами на тротуаре около лужи, Ясна увидела не сразу. Тихо очень тот лежал, но жив был, шевелился — все пытался в комочек свернуться. Куртка вроде новая, а ботинки грязные, и лохмы полуседые во все стороны торчат. Люди, не глядя, переступали через его длинные ноги в драных джинсах и шли дальше.
Полянская остановилась, примериваясь к росту и весу очередного своего найдёныша. По всему выходило, что дотащить его будет трудно. Если вообще возможно. Ясна подумала и решила все же три минутки подождать, вон сколько народу идет. И отроки молодые, и витязи сильные в одеже форменной. Вдруг кто поможет, на дороге же лежит человек.
— Вот же пьянь подзаборная! — обреченно вздохнула рядом какая-то женщина в сиреневом плаще.
Яся повернулась — лицо не злое, не раскрашенное, в возрасте уже. Может, эта поможет? Мужик-то крупный, самой дотащить не получится.
— И как же гадостно, — сиреневая смотрела печально, без брезгливости. — Нажрался, упал, лежит — порядочным людям дорогу загораживает.
Яся вздохнула. Нет, не поможет. За год здесь она разных ненашей перевидала, и все в толк не могла взять — почему им всем безразлично, что кому-то холодно? Или больно? Или есть хочется? Улыбнулась сиреневой вежливо.
— И то верно. А если б это вы были? — спросила она тихо.
Ей всегда было интересно, что на этот её вопрос ответят. Обычно матом посылали. И то хлеб, Полянская так ругаться научилась, что десять слов без повтора загнуть может. Только вот язык не поворачивается.
— Что — я? — не поняла сиреневая, шагнув поближе.
— Ну, вдруг так случится, что вы на улице упадете? Сердце прихватит или и правда, выпьете лишнего, с кем не бывает, — Яся смотрела светло и доверчиво.
Снова улыбнулась, на этот раз — ласково.
— Вот представьте, упали вы, головой ударились. И лежите в луже. И морочится все перед глазами. И встать не можете. Зато люди мимо ходят порядочные. И переступают вас так аккуратненько. Чтоб не задеть случайно.
Сиреневая округлила глаза, повертела пальцем у виска и пошла себе восвояси. Ведьма без волшбы перекинула сумку через шею, на живот себе ее повернула. Пьяные-то они все пьяные, а обокрасть как-то раз пытались. Она тогда за ладонь поймала, руку вывернула — единственный прием, который знала. Тот ненаш потом извинялся и объяснял, что ему извиниться проще, чем руку сбить. Забавный был. Интересно, этот каким окажется?
— Вставай, вставай, ну что ты? — затрясла Яська лохматого. — Вставай, домой пойдем.
Лохматый моргнул и застонал. Дохнул таким перегаром, что ведьма отшатнулась — вот подышит на паучка, несчастный враз лапки откинет. И почему никто в этом городе вино да мед не пьют? От них такого жуткого духа нет. Или просто Полянская таких еще на себе не таскала?
Зорька шутила, что Полянской вечно пьянь палено-водочная достаётся, потому что Яся губы не красит и прическу не укладывает. Вот начнет рыжая за собой следить, сразу благородный алкоголик попадется. Который вино с медом и травами заливает в себя кубками и считает, что он и не алкаш вовсе, а какой-нибудь самозанятый сомелье. Полянская прыснула в ладонь — что за слова-то Зоряна мудреные знает, в самом деле. Она, Яська, тут уже год, и наречие учила, а изъясняется с пятого на десятое. Сомелье — это вроде чашника при княжем дворе, это она выяснила в клубе, а вот «самозанятый» — это как?
Ведьма вздохнула, перехватила лохматого за плечи, потянула на себя. Подняла. Усадила на мокрую землю. Аккуратно потянула за волосы, почти поймала невидящий взгляд, спросила:
— Как тебя зовут?
— Жен… Же… Женя…
Ну, хотя бы говорит. И выглядит вполне прилично.
Лохматому было лет за сорок. Не сильно помятый, не слишком грязный, не больно страшный. Недавно с бутылкой подружился, что ли? Ладно, не ее забота. Главное, чтоб понял, что она ему втолковывает.
На секунду кольнуло жалостью — лицо у горемыки четкое, как с медали, глаза серые, а на виске кровь запеклась, щека ободранная, губы обкусанные. Что ж ты с собой делаешь, добрый молодец?
Остановись, Ясна Владимировна, начнешь жалеть — так оба в обнимку в той луже окажетесь. Промокнете, замерзнете, заболеете. Так себе компания для совместной хвори.