Лохматый вскинулся, как медведь на охотника. Распрямился. Плечи развернул. Лицом посуровел. Шагнул к Ясне и неожиданно трезвым голосом жестко произнес:
— ТОртом, сударыня, тОртом. Не могу поверить, что вы столь отвратительно безграмотны!
Ясна закатила очи горе. Она и сам торт-то ела раза три в своей жизни, а произносила слово и того меньше. Хотя, надо признать, это лакомство ненашей ей нравилось.
Женя же снял с шеи ключ, который на кожаном шнурке болтался, открыл дверь. Точно, ровно, ужель и правда протрезвел? Обернулся на пороге, рявкнул, как отрезал:
— Противно думать, что мне помогала такая некомпетентная особа!
Дверь подъезда хрястнул за собой с душой. Яська минуту глазами хлопала, потом захохотала. Это ж надо! Если б знала, еще в луже бы ему ляпнула что-нибудь неправильное, сам бы, глядишь, дополз до дому от негодования!
Смеялась Полянская всю дорогу, пока домой шла. Жил Женя, как оказалось, совсем рядом от них, у лавки Ясиной любимой. Там пирожными торговали, пирожками, конфетами. А еще там был кофе, сортов двадцать, и чаю столько же.
Ведьма у лавки остановилась, нашарила в кармане мелочь, попросила чаю с вишней и смородиновым сиропом, устроилась на скамейке рядом. Скамейка была сухая, лавочница ее вытирала всегда, чтоб покупателей привадить. Лавку эту Яся давно приметила — и рядом, и вкусно, и не очень дорого. Рыжая сладкое не любила — в детстве перекормили пирожными кремовыми с орехами. А чаи пила с удовольствием. Дома, у нашей, был чай только травяной или ягодный, а здесь — с сиропами, с соками, с шоколадом натертым, с цветами. Чего только не придумают! И звездочек красивых накидают, и палочек шершаво-пахучих в стаканчик бумажный запихнут. Бадьян и корица, как у дяди с тёткой.
Яся пригубила чай, согрела руки о стаканчик. Вкусно, ярко, кисло-сладко. Ей так яркости не хватало здесь. Красок, вкуса, смеха, радости. Все размыто, все тускло, словно не живешь, а на жизнь через серый дождь смотришь. Сначала она пыталась в танце радость найти. Потом в еде, теперь — в питье. Что дальше? Сигареты и коктейли разноцветные, которые Светик-Семицветик мешает по вечерам подругам?
Звон двухколесных повозок, тех, которыми стоя управлять надо, выдернул Ясну из невеселых мыслей. Вот купит себе такую же повозку и будет по городу мотаться! Ветер в лицо, скорость, радость! Как на аспиде летишь! Точно купит! Еще учениц найдет и купит!
Полянская еще чаю глотнула, поперхнулась — вспомнила. Этот найденыш — Женя и его зазноба — Танечка! И живет он тут рядом! Не тот ли наркоман, что по утрам и вечерам завывает оборотнем, все маму зовет? Ну надо же! Может, и права Зорька: вот сегодня Яся накрасилась, причесалась, и уже не божедурье пьяное волокла домой, которое матом вопит, а, почитай, профессора! Хотя, поди разберись, кто тут у ненашей профессор, а кто нет. У них в клубе дворник есть, так он еще красивее и пафоснее этого Жени говорит. Ясна у него спрашивала — как так вышло? А он хмурился в ответ: читал раньше много.
Метнулся ветер. Рыжая ведьма воротник подняла повыше да пожалела, что шарф не надела. Здесь с погодой никогда не поймешь: сейчас тепло, а через минуту дрожишь зайцем. Ясна еще чаю отпила, повернулась, в отдалении дом свой нынешний разглядывая. Бурый, ободранный, высоченными тополями зарос. В комнатах от их веток темень уже с полудня. Дверь входная вечно скрипит, пол в подъезде вечно грязный.
Она долго не понимала, как в таком жить можно. И неволшебных понять не могла. Дома, у нашей, все ясно было. Каждый делает, что может. Можешь убивать — в дружину идешь. Можешь врачевать — на лекаря учись. Воровать можешь — рано или поздно в темнице окажешься, если другого таланта у себя найти не пожелаешь.
Яся же помогала. От сердца — потому что могла, потому что умела. И поговорку ту, в которой сказывается, что сделавший добро может его забыть, а тот, кому сделали, должен помнить, всегда с улыбкой слушала. Потому что сама добра больше получала. Пустила Полудницу в крапивном тереме жить — та её заморачивать загадками научила. Сшила Баю красный жупан — он песне сонной выучил. Помогла подруге с ее молодцем пожениться — ворожить на волколака научилась. И сколько такого еще было!
Что о ней в волшебном мире сказывали, Яся знала — дурочкой-то Полянская не была. Кто блаженной называл, кто благодарил и помнил рыжую, кто помощь принимал, в глаза глядел, а потом насмехался по углам. Ведьма на то не обижалась и не радовалась, принимала как есть. Она давно, еще с детства поняла — волшебные все разные. Есть злые, есть добрые, есть умные, есть глупые. Кому боги что отмерили при рождении — с тем и жить до смерти. Но Ясина-то помощь не только от души была. Еще и для учебы. И учебу эту свою Полянская прекрасно справляла. Всё запоминала: кто и когда чего хотел, чего боялся, о чем мечтал. И слабости, и радости, и желания тайные. Никому о том не сказывала, никогда для себя не использовала. Но забыть не получалось.