Попав к ненашим, Ясна за голову ухватилась. А ведь она знала этот мир. Пусть не так хорошо, как свой, волшебный, но знала, читала о нем, с детства видела, в гости жаловала. И все равно не понимала. Казалось — ненаши, кроме волшбы, могли все. Только странное они могли, страшное. Бросить человека на холоде, переступить и пойти дальше? Легко. Да еще и пнуть ту, которая ему помочь пытается. Кинуться с кулаками на чадо, что случайно мячом их повозку самоходную задело? Чуть ли не с радостью, так еще и на мать дитяти наорать: «Пошла, тварь, от моей машины, я за нее платить год буду!» Старцев в очередях распихивать и матом крыть? Женщинам в тягости места не уступать? Все могут, ничего им не сложно. Интересно, талант это, или воспитывались так долго?
Яся встала со скамейки, стакан в урну бросила. Ожесточенно подумала — да бес с ними! Разные — они везде разные. И волшебные есть страшные, и неволшебные — жуткие. Но она ни за кого из них не в ответе. Она лишь за себя ответ держит. И сейчас, без волшбы, без яснознания и без языка звериного, может, разве что, довести до дома Женю, чтоб тот спал в тепле. А дальше уже пусть с ним его Танечка морочится. Кто что может, тот то и делает.
Полянская поднялась домой в вонючем лифте, открыла входную дверь и остановилась, услышав шум в их каземате. Схватилась за ручку двери. Что там? Огняна? Вроде ж все хорошо с ней было, спала крепко, еду Яся оставила. Что ж…
Дверь распахнулась бесшумно — Зоря ее давеча смазала. В комнате стоял Мирослав с полуодетой Огней на руках. Убирал той с лица волосы и шептал что-то тихое прямо в губы.
Глава 21. Клинок
За четверть часа до того, как Ясна вошла в каземат, Мирослав Игоревич спокойно поправлял перья на отлогой ветке огромного тополя. Он недовольно щёлкал клювом, думая, что, по-хорошему, сюда бы Глинского. Пусть бы сидел рядом да за зазнобою своей следил. Потому что Мир никак не мог вспомнить, когда последний раз спал дольше двух часов.
А всё из-за елисеевской душегубки.
Означенная душегубка ворочалась на своей койке, мучая одеяло. Молча пока. Совсем, ни одного звука. У Мирослава слипались глаза. Воробей спал в своей клетке, и Мир ему отчаянно завидовал.
Соколович выправил примятое маховое перо и снова глянул на Решетовскую. Видит Жива, он не заметил, чтобы она пила зелье. Может, отвлёкся. Пусть бы так. Выпила на кухне, в ванной, коридоре. Когда он отвернулся на грохнувшую во дворе петарду. Привязывать её надобно, вот что. Как буйную, каждый вечер. Ну какому божедурью пришло в голову в один каземат определить душегубов и нормальных людей?!
Решетовская тем временем вскинулась на кровати, и Мир бросил свои перья.
Слишком ровно. Слишком чёткий поворот головы. Жёсткие руки. Уверенные движения хищника.
Ведьма сунула руку под кровать, уверенно вынула клинок — длинный боевой нож. Спустила ноги на землю. Поднялась — в длинной, некогда белой рубахе Решетовская была похожа на полудницу.
Только хуже.
С громким птичьим криком Мир сорвался с ветки, уцепился когтями за подоконник, клювом толкнул раму. Ворвался в комнату, зацепившись широкими крыльями за оконный переплет. Упал на пол, обратившись в человека. И в один прыжок настиг Решетовскую.
Он рванул её на себя за волосы, другой рукой захлопнув двери, которые душегубка уже успела открыть. В тот же миг над его головой сверкнул клинок — надежное боевое лезвие, здесь такого оружия не купить. Он убьет Елисея.
Хорошо поставленным движением Мир перехватил запястье Огняны, и, чувствуя, как в предплечье впивается отточенное жало, резко вывернул девичью кисть. Нож отлетел к стене, бессмысленные, но яростные глаза Решетовской впились в него с ненавистью. Она не спала, но сон ещё владел ею. Так всегда было, когда заключённым показывали. Яська — та вовсе отходила от своих кошмаров по часу, пока Зоряна отпаивала её, а Мирослав не находил себе места.
Удар был ожидаемым, но всё же — хитрым, левой рукой, и Мир едва успел увернуться от летящего в солнечное сплетение кулака. Выпустил руку Огняны, чтобы заблокировать удар, второй её замах пресек в зародыше, но ухватить бесноватую ведьму не сумел. Он выбросил правую руку к её плечу, да ухватил только жидкую ткань сорочки — увернулась, ударила. Страшно подумать, что она могла, когда в ней горел утробный огонь. Не зря слава о ней по всему войску гремела, ой не зря. Хороша Огняна Елизаровна, не даром Глинский её для себя выбрал.