Ухватить ведьму ему удалось только хитростью — двумя ударами-обманками. Он подсёк её под колени, рванул на себя, тряхнул.
— Решетовская! — потребовал надзиратель, удерживая извивающуюся душегубку. — Огняна, очнись. Всё закончилось.
Он, наверное, сказал что-то правильное, потому что она замерла. В больших темных глазах, глядящих прямо на него, таяла ярость. Рождался ужас.
— Елисей, — сказала она дрожащим голосом. — Не умирай. Рану, перевязать рану…
И остервенело рванула с себя рубаху. Мир едва успел отнять её руки, но Огняна все равно сумела порвать старую ткань, обнажая страшный шрам, спускающийся от горла вниз к груди.
— Елисей, пожалуйста, Елисей… — требовала она, рыдая и яростно вырывая кисти из уверенных рук надзорщика.
Так вот какие у тебя страшные сны, девочка. А говорили, ты после ранения Глинского и смерти второго воеводы приняла на себя командование дружиной, и, раненая, в бой их повела и деревню отбила. Не сломалась, да сама в плен попала. И выжила. Сколько же в тебе силы?
— Тихо, — велел вдруг Мир приказным тоном и тряхнул её изо всех сил.
Решетовская послушалась — сработала выучка. Это давало ему не много — какой-то миг, пока истерика не накроет её новой волной.
— Тихо, тихо, — прошептал он, тут же сменив тон, не отпуская растерянного взгляда заплаканных глаз. Держал её взгляд, одной силой воли своей держал.
Отпустил руки, которые Огня больше не вырывала. Осторожно поднес ладони к голове душешубицы, одной рукой погладил по волосам, успокаивая и отвлекая, другую положил на дрожащий затылок и осторожно нажал на три точки сразу.
Ну не умел он успокаивать истерики. Отключить было проще.
Лохматая голова упала ему на плечо, Мир тут же обхватил обмякшее тело в разорванной рубахе, не давая Огняне упасть. Она была очень лёгкая, как ребенок. И этот ребенок только что вспорол ему предплечье, а кого послабее да не такого умелого мог бы и загубить. Что, в общем, Решетовская явно собиралась сделать. Всей коммуналкой — смогли бы они её оставить? Скольких бы она убила прежде? И… кого?..
Мирослав убрал с лица темные прямые волосы Огняны, примеряясь поудобнее сгрузить своё наказание на кровать. И увидел в дверях белую как стену Ясну.
Час от часу не легче.
Полянская хлопнула дверью, уходя. По лицу Соколовича пробежала судорога. Что она видела? Как поняла? В любом случае не так, как оно было на самом деле, а то не ушла бы. Он уложил Решетовскую на кровать, укрыл одеялом полуобнажённое тело. Нашел зелье на тумбочке, поднял голову Огняны, влил ей в рот. Она поперхнулась, закашлялась, резко открыла глаза и очень медленно закрыла их, засыпая.
С ума его сведут эти девицы, все трое.
За Ясной он не пошёл. Нечего устраивать для соседей представление. Сама придёт, как успокоится.
Мирослав нашёл у стены нож, хмыкнул, сел за шахматный столик на потрепанную табуретку. Посмотрел на попугая, который тщательно притворялся спящим. Положил перед собой клинок. Красивый, обережный. Такой всякое лихо отвести может. По крайней мере, в мире нашей. Чем, спрашивается, думал Глинский? Чем думали те, кто решил, что показывать выученной душегубке её самые страшные кошмары в самой осязаемой форме — хорошая затея? Кто решил, что переломанная войной девочка способна всё это выдержать? Две переломанные войной девочки. Такие сильные и такие наивные одновременно.
У Мира было много вопросов. И ни одного ответа.
Война не для девиц, сколько бы их ни было в дружинах. Она ломает и самых сильных, и полных волшбою до краев. Почему-то стало интересно, что чувствует Елисей Иванович, зная, что это он, своими руками уготовал такую долю любимой женщине. Не завидовал Мир Глинскому, ой как не завидовал.
Бывший душегуб провел пальцем по лезвию ножа, взял его на палец — проверил баланс. Сдержался, чтобы не метнуть в стену. Нож он, конечно, заберёт. И Елисею рожу начистит, чтобы впредь думал. С другой стороны, Огняна Решетовская — душегубка на редкость умелая. Для неё оружием может стать что угодно. Ну не было бы этого клинка — был бы кухонный нож. Не нож — веревка бельевая. Не веревка — ключи. Не ключи — ножка от стула. Голые руки. Что угодно, совершенно. Нож елисеев погоды не делал, но все равно раздражал Мирослава неимоверно.
Надзорщик щелчком ударил по кнопке на электрическом чайнике. Нашел в тумбочке заварку, ссыпал в ближайшую чашку. Залил кипятком. Мед ложкой зачерпнул — чай Мирослав любил сладкий. Это Яся сладкий не любила. Она вообще чай какой-то мерзкий тогда пила, ифритовский. Зелёный он вроде назывался.