Спроси у Мирослава, что самое дивное, страшное и сладкое знал он в жизни, он бы в тот же час ответил — Ясну Полянскую.
Хлопот от нее было — по верхушки корабельных сосен. У жизни по краю гуляла легко, как клинком волос разрезала. Выл он из-за рыжей этой погромче стаи волков голодных. И так хорошо, как с ней, ни с кем ему больше не было.
После той крапивы на погосте Ясна приходила каждую в ночь перед неделей. Стучала, как музыку выбивала. Отступала на шаг от двери, улыбалась, заправляла рыжую прядку за ухо. Он на крыльцо выходил, глаз щурил, бровь заламывал.
— На погост, Ясна Владимировна? — кривился насмешливо.
— На погост, Мирослав Игоревич! — кивала радостно.
Потом глаза опускала, губу закусывала и спрашивала, словно извинялась:
— А у вас пряника часом нет ли? Нам бы пряник с собой взять и чайник. Чайник я вот нашла…
Мирослав находил чайник. И пряник находил. Совал за пояс топор, в ножны кинжал, в котомку пряник — и ни слова не говорил. Не важно, тот пряник они потом водяному отдадут или сами напополам съедят. Это ее яснознание он до конца не понимал, но уважать старался. Хочет девочка пряник, пусть ее, будет ей пряник. Не звезду ж с неба просит — и то хорошо. Звезду-то достать потруднее.
Что он знал о ней? Не так чтоб много, рыжая на вопросы все больше отмалчивалась. Да, дочка того самого Полянского — имя вроде бы и на слуху, но только у тех, кому дела с ненашими интересны. Будто бы Полянский родня ифритам дальняя, вот Яся в песках у дяди с тетей свой змеиный и паучий языки практикует. Родня девочку балует — тут тебе и ковер-самолет, и сапоги-скороходы, и апельсины с халвой, и лыжи с ручным аспидом. Про аспида Яська наверняка хвалилась, не может девчонка змеюку крылатую приручить и по воздухе на ней мотаться. Но все равно, избалованная она, посольская дочка. Потому и порхает по жизни бабочкой, от огня не уворачивается — знает, что всегда помогут да плечо подставят. Потому и улыбается всякой нечисти без боязни — уверена: раз ее с детства все любили, то и эти лохматые-рогатые полюбят. И яблок-груш не ест, смотрит глазищами черными, словно извиняется — простите, Мирослав Игоревич, не люблю я, мне апельсины больше нравятся. Апельсины!
Угораздило же его.
Что влюбился, Мир понял в тот вечер, как Олега-волколака пришел подержать, чтоб девицы на него рубашку крапивную натянули. Оборотень рычал, выл, лапами сучил, зубами клацал, но у душегубов разговор короткий. Пасть связать, за шею пеньку зацепив — не большое дело.
Олег, как в человека перекинулся, сразу что-то писать-рисовать кинулся и девчонкам рыкнул, что сладкого хочет. Арина хохотала, одной рукой выгребала из карманов конфеты, второй обнимала бывшего волка за шею и целовала куда придется. Дубицкий смущенно ей улыбался, лохматил свои и без того растрепанные волосы.
А Мирослав не понимал, что ему делать. Он ведь вроде приставлен за ними смотреть? Но Яся у него нож попросила для сыра, Арина, проходя, конфету сунула, волколак недавний руку пожал, и бывший душегуб понял, что теперь для этих позолоченых он свой. Понял и поежился — вот радость-то! Интересно, чем это ему аукнется?
Потом он сидел у костра, смотрел, как Яся рыбу на углях жарила, а Олег хлеб свежий ломал. Гридь щурился и слушал Аринын сказ о том, что они уже год как пожениться хотят, но отец ее запереть пообещал, если ещё раз услышит про эту голь перекатную. Про Дубицкого, то есть. Вот толмач и решил в волколдака перекинуться, те клады чуют. Только настоящие волколаки, у которых обратно к человеку пути нет. Потому Арина и нож вытащила.
— Так что, нашел клад? — повернулся гридь к Дубицкому
— Нашел, — будущий толмач еще немного дергался: то голову чесал, то спину. Но выглядел вполне пристойно, даже прощения просил за то, что от рубашки прочь рвался и Мирослава чуть не задел. Соколович хмыкнул — чуть! Этот мальчик и не знает ещё, что такое чуть!
— Нашел три сундука, золото, серебро, самоцветы, хрусталь, — рассказал, жуя халву, Олег. — Запомнил, где, братьев позову, откопаем, доставим.
— Что, все три отдашь? — насмешливо удивился гридь. — А себе оставить?
Три пары глаз уставились на Соколовича в полном изумлении. Ему даже странно стало. Потом девчонки переглянулись, о чем-то своем зашептали, а Дубицкий снова зачесался.
— Шальные деньги, Мирослав Игоревич, — сказал Олег вроде бы и с насмешкой, и с уважением. Соколович оценил. — Не мной заработаны, не мне предками оставлены. Такие брать нельзя, разве что отдаривать надо. И то, смотря кому. Я б и отцу ариныному их не предлагал, — Олег потер лоб задумчиво, — но он же никак иначе не соглашается. Я службу хорошую нашел, дом у меня есть, от деда остался, братья помочь обещались. Нет, уперся рогом: неси мне выкуп за дочку. Вот и принесу.