Соколович молчал. Луна на небе висела странно-яркая, будто натирал кто ее весь вечер. Там дальше шумели рябины — тонкие, молодые и старые, разлаписто-корявые, с удобными широкими ветками в ярких красных гроздьях. Мир подумал, что зима снежной будет, нужно для птиц кормушки сбить, зерна у полевых попросить немного. И некстати вспомнил, что той полуднице-то Коваль вернул сковородку.
— Мирослав Игоревич, — Яся присела перед ним на корточки. Коса рыжая, лента вокруг головы синяя, сарафан тоже синий. И шарф на плечах, в этот раз орехового цвета. Руки совсем исцелились, он проверял. На запястьях браслеты качаются. Ведьма ему улыбнулась, сказала, как ни в чем ни бывало.
— Я завтра жар-птицу буду звать, спросить у нее что хотела. Где-то ближе к полуночи. Здесь, на хмельном поле. Поможете? — запнулась, улыбнулась.
Мир на жилку, что на шее у рыжей билась, глянул и мысленно взвыл почище того волколака.
И что он в нее вцепился, в самом деле? Капризная, балованная, цены жизни не ведает, с паучками шушукается, за руку его вечно держится, ни топором, ни ножом пользоваться не умеет. Да что там топор, кашу сварить не знает, вышить полотенце — нянюшку просит. В дружине девицы, может, шить-вышивать тоже не могли, зато за себя постоять умели. И красавицы какие были! Все, как на подбор — брови стрелой, глаза звездой, губы калиной. А эта? Тонкая: еще шаг — и переломится. Бледная — словно сейчас растает. Ходила в шароварах, волосы заплетала по-ненашински, губы не сурьмила. И вечно свои платки как-то так забавно приматывала то на грудь, то на спину, что в них можно было хоть ребенка годовалого посадить, хоть птиц раненых, хоть камней насыпать. Камни она и тащила как-то, дескать, нужны были именно вон те, с того холма, что на закате розовым светятся. И он вечно с собой два плаща таскал — себе и ей. Спина-то у Яси получалась закрыта, зато руки — почитай, что голые. А когда бы ветер сильный?
Мир с собой не хитрил, себе не врал. На самом деле, может и балованная Яська, но никак не капризная и не легкомысленная. В какую неприятность не нырнет по макушку — никогда не ждет, что спасть придут, сама барахтается. И языки эти ее, паучий со змеиным, жуть какие сложные. И важные. Пауки и змеи яд дают для стрел, для настоев целебных. И помогает рыжая всем, кто просит от души, и когда смеется — голову закидывает. И за локоть его крепко держится, как какая тварь слишком близко подходит — за спину не прячется, рядом стоит. А апельсины — что апельсины? Вот он смотался к ненашим, когда посадник просил, так заодно котомку целую купил. Благо, у них лавки по ночам работают. Не в апельсинах же дело!
А в чем там дело, он и сам не знал толком. В конце концов, не так и богата ее семья — всего лишь дом каменный с садом. Не так и род знатен — боярский, не княжичи. Он, между прочим, и сам не из последних будет, просто не дело о том лишний раз сказывать. И дом у них с матушкой вполне пристойный — деревянный, кружевной. И зарабатывает он неплохо в обоих мирах. Если не убьют, конечно, ненароком.
Мирослав все это себе говорил да губы кривил: вот посол-батюшка обрадуется, что к его дочери ненаглядной гридь простой хаживает. А то и сама Яся глаза на него вытаращит — простите, Мирослав Игоревич, с вами лишь по погостам и чащам гулять, а для дел сердечных у меня давно сынок посольский припасен.
Соколович хмурился, метал ножи в стену и апельсинами домового кормил. Тот с опаской косился на ягоды заморские и варенье выпрашивал. Малиновое. К чаю.
Был тогда просинец, средний зимний месяц: не особо морозный, но знатно-снежный. Как с утра снег шел, так к вечеру по пояс засыпало. Из окна красиво было смотреть, вот Соколович и смотрел. Сидел, в самовар шишки сосновые кидал, чтоб жарче топился, чай пил с медом и думал, где эта рыжая носится. Десять уже, она всегда в это время стучит. Может, опаздывает, в снегу увязла? Может, совесть, наконец, у нее проснулась? Все хотел ей намекнуть, что это толмачи на седьмой день отсыпаются, а гридь — он без отдыха здесь батрачит. А как батрачить прикажете, если каждую ночь перед неделей к утру возвращаешься? Ни поспать, ни отдохнуть, ни проследить. Беспокойство одно, право слово.
Здесь Соколович лукавил, он-то давно уже к толмачам помощников своих приставил. К кому Бая, к кому лешего, к кому домового — приглядывать. А к Полянской кого приставишь? Вон ее в прошлый раз понесло на холм, что за рябинами, кота Баюна мышками кормить и просить сказку целебную свою сказывать дочке волхва — захворала девочка. Так пока они о сказке договаривались и кот мурчал, у гридя рана старая ныть перестала, та, что год как на холод просыпалась. Да и Баюна Мир видел впервые — здоровый такой красавец, пушистый, когти железные, глаза ласковые. И как такое чудо лешему доверить прикажите? Не уж, сам Мирослав со своей рыжей мучиться будет.