Время все летело, Соколович все ждал, Полянская все не шла. Может, в этот раз к каким рогатым полезла? А ему не сказала? Валяется сейчас где-нибудь, вся исцарапанная, как в тот раз, когда с лягушкой двухголовой не поладила.
Мирослав сдернул со стены плащ. Вышел на порог, кинул взглядом — вокруг только снег и снег. Где ее искать прикажете, блаженную эту?
Блаженная сидела под сосной в светлом меховом полушубке и золотом вышитом шарфе. Справа — сугроб с нее ростом. Слева — варежки узорные, расшитые. Ведьма что-то напевала и голыми пальцами старательно лепила снежные куличики. Давно лепила, видимо, перед ней уже немалая горка высилась. Мирослав почувствовал, как тревога отпускает — все в порядке, жива-здорова, ни к какой твари без него не отправилась. И тут же злость накатила — он там чуть не по стенам бегает, а она в бирюльки играет! Запустил топором в ее гору снежно-пирожковую, та вмиг покорежилась. Ясна как и не заметила, на него глаза вскинула, заулыбалась.
— Мирослав Игоревич, как хорошо, что вы пришли! Девочки наши хотели в бане гадать, так мы вот только-только с банником договорилась, чтоб он их пустил после полуночи. За черную курицу, мое варенье, Аринкины пироги и, — она кивнула на размолотую им горку снежков. — Горку куличиков мне до пояса.
— Куличи-то то ему зачем? — устало выдохнул Соколович, опускаясь с ней рядом на снег. Уставил глаза в развороченные кренделя снежные, удивился — что это на него нашло. Ну лепит — и пусть ее лепит, главное, живая и тут, на глазах.
Полянская заправила рыжую прядь за ухо, склонилась к Соколовичу, шепнула доверительно:
— Думаю, хотел, чтобы у меня руки замерзли. Особо договорились — без варежек должна лепить. Он вообще не рад, что придется в баню пустить, но пироги Арина вкуснейшие печет, вот и не удержался. Глаза у банника жаднющие, а когти загребущие.
Яся хмыкнула и пальцы к губам потянула, чтоб согреть. Соколович руки перехватил, ладонью накрыл, пообещал себе, что банника поймает и голову ему открутит. И курицу отберет. И пироги с вареньем. Сам съест. Или Баю отдаст.
— Ты же понимаешь, что гадания те не сбудутся? — Мирослав смотрел, как снежинки тают у Яси на носу и гадал — почему от нее сосной теперь не пахнет. Как зима пришла, так и не пахнет, — Банник вашего толмачевского брата вообще не жалует, а уж если вы к нему напросились, да еще и после полуночи, то все зеркала попутает и все свечи затушит. И курица ваша не поможет. Хоть черная, хоть пестрая.
Полянская кивнула, нос, на морозе покрасневший, сморщила. Соколович подумал, что у него в горнице самовар и чай горячий, а она тут среди сугробов мерзнет, в снежки сама с собой играет.
— Я девочкам говорила, — рыжая кивнула, придвигаясь ближе и как-то легко пристраивая свой подбородок Миру на плечо, — но они уперлись: ночь сегодня такая, хотим гадать. А как гадать у нас прикажете? В хмельник идти, ждать первого встречного и имя спрашивать? До весны прождешь. Сапогами швыряться? Обувку жалко, ее потом в таком снегу поди найди.
Яся засмеялась ему куда-то в затылок, лбом к уху прижалась. Лоб у нее холодный, а Мира в жар кинуло. Зубы сжал, с места не дернулся. Подумал, что цветами какими-то пахнет. Почему цветами? Зима ведь?
Рыжая еще подышала ему за шиворот, тепло и щекотно. Потом села ровно, руки на себе потянула, посмотрела внимательно.
— А вы гадали, Мирослав Игоревич?
Соколович так обиделся, что вмиг перестал про запах цветочный думать и про то, какое у Яси дыхание щекотное.
— Что я тебе, девица красная? — возмутился он.
Помолчал, перчатки зубами стянул, зачем-то сам куличик вылепил. Руки враз заледенели, пальцы заломило. Значит, без перчаток сказал лепить? Гору? До пояса? Вот же нечисть поганая, что ему, девчонку совсем не жаль? Мирослав бросил снежок, подул на пальцы, признался нехотя:
— Матушка гадала. Как-то раз. Давно было.
— Сбылось? — Полянская маленькими ладошками ныряла в его перчатки, потом рукой легко взмахивала, перчатки на снег и летели. Она их подбирала и снова ныряла.
— Сбылось, — скривился Мирослав, вспоминая, как мать во вдовьем наряде себя увидела.
— А как гадала? В бане или на дороге? — рыжая потянула к себе его руки, подышала на грубые мужские ладони, пальцем провела — высохли? И, не взглянув на Мира, перчатки стала ему натягивать.
Мирослав от изумления чуть не окаменел. Что это она? Боится, ежели оставит ему руки голыми, заболеет и умрет душегуб? Посмотрел темно-рыжие ресницы в снежинках и неожиданно тайну семейную сказал. Ну тайну — не тайну, просто никому они об этом не сказывали раньше: