Говорившая, рослая белобрысая ведьма лет под сорок, стояла в полуметре от Огняны, смотрелась в зеркало и фразы бросала через плечо.
— И ладушки. Я Зоряна Лешак, здесь что-то вроде старшей. Твоя кровать у двери, полки в шкафу — две верхние правые. Осваивайся.
Огняна закусила губу, глядя как птица устраивается у ее собеседницы на шелковом плече. Зоряна Лешак. Ещё до войны убила двух детей, десяток взрослых и, кажется, половину города утопила в море. Бересты прямо захлебывались, выплевывая новости — красивая, молодая, богатая, родовитая, любящие родители, братья, сестры, муж, семейное дело, наука, да ещё резной терем в горах, укрытый можжевельником! И чего ей не хватало, этой… этой… Огняна вспомнила Светозару и сжала кулаки.
Помирившись, наконец, с гудящей головой, Решетовская слитно-плавным движением прыгнула на ноги, сдула пыль с лица и огляделась. Комната, каземат, не пойми, как и назвать, взбесила ведьму сразу же. Потолок — это, пожалуй, всё хорошее, что в ней было. Полутемная, длинная, узкая. В двух углах — две железные кровати, так близко, что между ними помещается только окно и две тумбы, у двери — пустая третья, по центру — круглый деревянный стол без скатерти, на стенах — крючки с одеждой, не поместившейся в шкаф, из которого она выпала, вдоль стены — сундуки. Солнца в шарике на верёвочках на потолке, на штыре качается человеческий скелет, но какой-то ненастоящий и маленький, с кикимору, пятнисто-потертое зеркало, в которое и смотрелась Лешак, картина с чумазой лысой тварью, напоминающей кошку. И клетка, здоровенная, медная, начищенная, раскачивается, жар-птицей сверкает. А еще окно без занавески, рамы рассохшиеся, подоконник чашками-кружками уставлен. Под ногами — холодный пол в тонких разномастных коврах, комья пыли радостно катаются из угла в угол. На стенах — то ли бумага, то ли ткань, местами надорванная, местами вспухшая, местами жёлтая. Полки с книгами, дурацкими фигурками и засохшими комнатными цветами. На правой от окна кровати валялась лохматая со сна предательница Прави Ясна Полянская, уткнувшись в здоровенную книжку. Ну как уткнувшись. Она то и дело поглядывала то на Решетовскую, то на Лешак.
Шпионка. Таких в войну называли новым модным словом «шпионка».
Полянская, худосочная барышня чуть старше Огняны, была светло-рыжей и какой-то очень бледной. Растрепанные тонкие волосы заплетены в нетугую косу, отсвечивают на бледную кожу и веснушки. Взгляд кроткий, вздох тихий, фигурка под одеялом — тоненькая. И не скажешь, что бессовестная шпионка. Сколько же друзей потеряла Огняна по милости вот этой вот пигалицы?
Да уж, товарок по несчастью ей подобрали что надо — одна именитее другой, одна другой гаже. Их обеих Решетовская читала в берестах, а Полянскую — ещё и видела мельком год назад в коридорах Трибунала. Ясну тогда уже осудили, а Огняну только отправляли на рудники. Пожалуй, сейчас Решетовская тоже по всем берёстам прогремит, мир нашей просто обожает судебные тяжбы. Не о скоморохах же писать, право слово.
Тем временем Зоряна, больше не глядя на новоприбывшую, покачалась перед зеркалом, сурьмой подрисовала на правом веке густую черную линию до виска вверх, а на левой стороне губ — бордовую под углом вниз. Она была уже не юна, но кожа не потеряла сияния, а краски на лице делали черты как-то особенно выразительными. Детоубийцу обнимало бесстыдно короткое платье — в складку на груди, в оборку на коленях. Запястье было замотано зеленым шарфом, на шее и поясе звякали цепочки с пластинами в форме сердец. Настоящих сердец, с кровавыми венами, прожилками сосудов, предсердиями и желудочками — уж Огняна-то хорошо знала, как выглядит человеческое сердце. И в жизни не надела бы на себя его копию, тем более — мёртвую. Довольно и того, что внутри бьётся. Попугай присвистнул, сорвался с шелкового плеча и ухватился когтями за кости на стенке.
Лешак придирчиво скривилась, глядя на свое странно-разрисованное лицо, зачем-то дёрнула себя за густо русые волосы (справа болтаются до висков, слева свисают до плеч — что за блажь?) и, кивнув на прощание соседкам, хлопнула дверью. Ковать мечи за стеной перестали. Зато закричал ребенок — очень громко и очень радостно.
Ясна на Огню не смотрела. И правильно, в общем-то делала: тех, кто предавал своих, а тем более предавал на войне, Огня не терпела. Решетовской в голову не пришло, что тихая рыжая ведьма на кровати может бешеную душегубку из именитого отряда Елисея Ивановича опасаться. Ха! Предавать — не боялась, а взглянуть — боится? Чушь! Все шпионки — хитрее полудниц.