— Мы иначе гадаем, без ваших девичьих глупостей. Веники не ломаем, воск не льем.
Она вмиг голову вскинула, глазищами черными уставилась просительно, о стеснении забыла. Мирослав мысленно застонал. Ну конечно! Яське же только скажи что-то, прицепится как репейник: да покажи, да объясни, да спой, да спляши. Вздохнул, встал сам, ее со снега потянул.
— Покажу, если никому не расскажешь
— Никому! — она так засияла, что впору от ее глаз костер поджигать.
Вышли в поле, что прямо за его мазанкой стелилось. Мирослав сунул в рот два пальца, свистнул. Слова заветные про себя бормотнул. Тут же земля дрогнула, вихрь снег под ногами вздыбил, глаза пеленой затянул, луну закрыл. Как снежинки осели, Яся пролепетала:
— О, Жива, быть не может!
И к Миру повернулась, чуть не с криком, за ворот его схватила:
— Настоящий? Настоящий же? Ужель правда?
— Настоящая, — насмешливо ответил бывший душегуб. — Сивка-Бурка — это девочка.
Тонкие пальцы от ворота своего оторвал, взял рыжую за руку и к лошадке подвел. Красивая лошадка, ярко-черная, с переливом в синеву, а грива и хвост — снежно-белые. Из ноздрей пламя пышет, из ушей дым столбом валит. Стала, как вкопанная, ушами повела, глаз правый прикрыла ресницами, глаз левый на рыжую скосила. Заговорила приятным женскимголосом, черным копытом снег растерла:
— О, Мирослав Игоревич! Как дела, как здоровье матушки?
— Спасибо, Сивушка. Матушка здорова, красива, весела, — хмыкнул Мир, по голове лошадку погладил. — Поможешь мне? — кивнул головой в сторону рыжей. — Ясна Владимировна погадать желает.
— А тебе что за дело до нее? — вдруг плюнула Сивка под ноги ведьме огнем. Не доплюнула, прогалину в снегу прожгла. Да ведьма и не заметила, смотрела то на Мирослава, то на Сивку глазами круглыми, губами застывшими улыбалась. Руку протянула, лошадку по голове погладить. Сивка фыркнула недовольно, отступила. Рыжая ей не понравилась. Но Яся не обиделась, закивала, ладонь убрала, пролепетала восторженно:
— Красавица какая! Никогда не видела. Всегда думала, что это редкость почище заморской будет. Что никому в руки не идет, только тому Ивану, что на царевне женился. Что…
— Я не иду ни к кому в руки, — совсем обиделась Сивка-Бурка, ковыряя снег копытом. Правое ухо у лошади подрагивало, хвост ходуном ходил. — Но Славушка добрый мальчик был, в детстве меня хлебом с солью кормил, матушка его мне седло вышивала. И гадала Марьюшка у меня.
— Мирослав Игоревич, говорил — сбылось гадание.
— Сбылось. Вот только счастья это гадание Марьюшке не принесло, — буркнула Сивка.
Яся все кивала, особо не слушая. Снова протянула ладошку, теперь лишь кончиками пальцев тронула Сивку за лоб, за шею. И все глазами хлопала, смотрела, как Мирослав на свой первый нож, что от батюшки получил. Гридь глянул на Полянскую с удивлением — на коврах-самолетах летает, с аспидом управляется, а лошадку увидела — дар речи потеряла? Рыжая ему руку сжала, шепнула громко:
— Мне с детства эту сказку рассказывали, без нее спать не могли уложить. Когда маленькая была, отца измучила — покажи мне вещую каурку, да покажи. Он мне и цветочек аленький принес, и на Медную гору отвозил, и котов котомками домой таскал, а я все посмотреть на лошадку просила.
Сивка опять огнем фыркнула, показывая, какого мнения о капризных батюшкиных дочках. Скривилась, уставила на Ясю глаз лиловый, рыкнула неприветливо:
— Ну что? Рискнешь? В правое ухо ныряй, из левого выпрыгивай. Будущее во всей красе не обещаю, а что уготовано — увидишь. И жить потом с этим будешь.
Сивка вздохнула, голову откинула, правое ухо распахнула. Мирослав сцепил руки в замок, кивнул Ясе на свои ладони:
— Ногу ставь.
Рыжая ведьма губу прикусила, от Мирослава глаза спрятала, сапожком от его ладоней оттолкнулась и в ухо Сивке-Бурке рыбкой прыгнула. Лошадка только ухнула, на Мира глянула, словно хоронила того:
— Ох, Мирослав Игоревич, с огнем играешь. Доиграешься.
— Не слышу тебя, душа моя, и не понимаю, — мотнул головой бывший душегуб, — благодарю, что уважила и пришла, пусть тебе травы и сена будет вдосталь.
Сивка огнем из ноздрей на снег пыхнула, еще одна прогалина зачернела.
— Да что мне с твоего сена! — буркнула Сивка. — Смотреть больно, как ты убиваешься. Не пара она тебе, даже я вижу — не пара.
Соколович окаменел губами, подбородок дернул вверх, кулаками рванул вниз.
— Как говоришь, у Ивана дела?
Лошадка понурилась, хвостом помела, глянула на Мирослава чуть не просительно.