— Прости, милый. Говорю лишь то, что вижу, не больше. Отворачивайся. Чтоб все по-честному было.
Мир отвернулся. Ему вдруг стало жарко так, словно он сейчас бегом бежал, а не в поле стоял. Закинул голову, смотрел как с темного неба летели снежинки. Медленно летели, будто нехотя. Пахло морозом. Тихо было. Очень тихо. Как на том погосте. «На погост, Ясна Владимировна?» — «На погост, Мирослав Игоревич!»
— Оборачивайся, соколик, — проскрипел за спиной голос Сивки-Бурки. Хрупкий, как проржавленная телега. Горький, как полынь. Ни разу он не слышал от нее такого голоса. А ведь с детства Сивке хлеб с солью носил.
— Оборачивайся. Свадебное.
Он крутанулся так, что снег снова взлетел до плеч. Яся стояла прямо, закинув руки за спину. С плеч ее ровно падал малиновый сарафан, золотом шитый, белый мехом убранный. И волосы рыжие на груди бусами жемчужными перевитые. И серьги длинные, с каменьями, чуть не до плеч. И губы дрожат. Зато глаза шалые под темными густыми ресницами бьются. В душу смотрят, не моргают.
Миру враз стало холодно, потом снова жарко. Рот открыл, чтоб сказать что-то, морозного воздуха хватил, закашлялся. Подумал — у нее ж рубашка тонкая, под сарафаном! За завязки на своем плаще ухватился, но с места не двинулся. Как Сивка вздохнула и пропала в воздухе — не заметил.
Яся шагнула к нему первая. И поцеловала первая.
Яся потом всегда целовала первая. И обнимала первая. И шнурки у них на рубахах первая находила. И рвала их к лешему. Тоже первая.
Мирослав ту их ночь плохо помнил. Как дошли — вроде два шага до его мазанки было, а шли долго, все целовались. Когда порог переступили, где одежду бросали, как свечку зажигали. Как ладони Ясины теплые по спине его гладили, локти острые его по плечам задевали больно, и дышала она ему в губы тепло и щекотно. Помнил еще: как глаза открыл — сарафан ее на полу увидел брошенный. В лунном свете алый, что лужа кровавая.
Как заснули они оба, он тоже не очень помнил. Зато помнил, как проснулись. Тоже оба. За окном то ли светлело, то ли снега еще больше насыпало. Мирослав потянулся, не вставая, на столе свечки зажег, Ясю на грудь себе потянул. Она запястья скрестила, подбородок на них пристроила, локти ему на плечи положила. Душегуб хмыкнул — шея у него вроде как меж распахнутых ножниц оказалась. Ладно, пусть лежит так, если удобно. Волосы её по всей кровати запутались. Плечи голые, руки узкие, сама горячая. Ведьма голову подняла, посмотрела не мигая, спросила чуть ли не весело:
— Что за шрам под бровью? — и в грудь поцеловала.
— Давно то было — отмахнулся Мирослав, пальцем по скулам у нее провел.
— А на спине? — снова поцеловала.
— Давно то было, — пальцем рыжие брови погладил.
— А на колене? — опять поцеловала.
— Давно то было — расхохотался Мир, сгребая рыжую в охапку.
— Давно, давно, — пробурчало в углу, — давно ли ты, друг мой ситный, обещался мне вареньица принести?
Яська без звука под одеяло нырнула, Мирослав с налитыми кровью глазами к домовому повернулся. Только хотел рявкнуть что-то ласковое, как домовой Вред нечесаной башкой закачал, засвистел:
— А будешь мне грубить, так все волхвам расскажу, — кивнул на кровать, рожу скорчил, — что, с толмачами нынче можно?
Мир только встать подкинулся, чтоб объяснить, что и кому можно, как тут рыжая выбралась из-под одеяла, уже в рубашке. Прыгнула с кровати, по деревянному полу локтями проехалась, чуть не на колени перед домовым бросилась. Или это Миру так показалось — от кровати-то до того угла, где лохматый сидел, далеко было. Ведьма голову к правому плечу склонила, кудри по дощатому полу светлым пламенем полетели. Голос у нее такой мягкий, как воск на свечке. Течет, плавится.
— Я сама тебе варенья варить буду и принесу сколько скажешь. Ты ведь не скажешь? Никому не скажешь? — ласково так. Руки ладонями на доски пола положила, и Миру показалось, что он видит, как Яся улыбается — только правым уголком губ, а нижнюю зубами прикусывает.
Минуту или дольше в мазанке было тихо. Доски не полу скрипели. Свечи таяли. Домовой Вред шерстью на загривке хохлился. Ведьмак и ведьма замерли, не дыша.
— Что, рыжая, стыдно с гридем миловаться? Хочешь тайно и по углам? — нахмурился Вред. Лапы скрестил на груди, ладони на плечи крест на крест закинул. Мирослава словно ледяной водой окатили. Яся со спины словно тоже заледенела. Выпрямилась, волосы на грудь перекинула. Крикнула громко и зло, никогда Мир не слышал, чтоб она так кричала:
— Дурак ты лохматый! — и тут за горло схватилась, словно голос сорвала, зашептала. — Его же выгонят сразу! А я, что я без него буду делать? Поклянись, что волхвам не скажешь!