Домовой прищурился, бородой потряс. По светлице запах душный, жаркий пополз. И домовой вроде как выше ростом стал — темнее, краше. Мирослав за рубахой потянулся, свечу задел, по ладони капли горячие покатились. Лохматый на него взглядом стрельнул, словно бы с усмешкой и к Ясе снова повернулся.
— Сарафан отдай, — сухо так, по-деловому головой мотнул, — отдай и молчать буду.
— Нет! — Миру показалось, или Яся зашипела не хуже гадюки болотной. — Сарафан мой! Тронь только! На сотню мелких домовят порву!
Мирослав на кровати сел, рубаху натянул, усмехнулся. Решил, что помедлит все же минуту или две. Домовому по шее надавать всегда успеет, куда лохматый от него денется. Но интересно же, что Яська снова учудит.
Лохматый глазами поворочал, ушами пошевелил. Потом снова прищурился, протянул тоненько, насмешливо. На манер потешек.
— Ну ты и наглая, рыжая! Птичка ты моя рябенькая, солнышко мое ржавое! — рявкнул злобно, сурово. — Что ж, должна мне будешь. Ты — не он. Ему мы и так поможем, он наш. А ты… ты так. На коврике вышитом мимо пролетала.
Домовой бородой мотнул, в воздухе растаял. Яся к Миру повернулась, алеющие щеки ладонями закрыла, усмехнулась как извинилась:
— Не всякая нечисть меня любит, ой не всякая.
Подумала, подмигнула:
— Что делать, я же не апельсин.
Мир молчал. Ясна кинула взглядом в окно, прижала ладонь к губам:
— Мир, поздно-то как! Вернее, рано! Мне бежать нужно!
Бросилась к кровати, его в плечо поцеловала, сарафан малиновый натянула, волосы в лямках запутались. Мирослав ее за плечо притянул, посадил рядом, косы высвободил, за пряди притянул к себе, в затылок поцеловал. Яся к двери кинулась, за ручку схватилась. Вернулась, поцеловала, теперь в шею. Засмеялась глазами, опять к двери побежала.
— Ясь! — крикнул Мир, не отводя от нее взгляда. Рукой пошарил под кроватью. Достал сумку, вытряхнул из нее апельсин, рыжей швырнул. Та поймала споро, снова засмеялась. Уже не глазами, а громко, счастливо. На ногах по гладким доскам к кровати, где он сидел, проехалась. Поцеловала, теперь в колено попала. Подмигнула, дверь за собой захлопнула.
Мирослав Игоревич встал, в ладони хлопнул:
— Выходи, домовой, друг мой бархатный. Будет тебе сейчас и варенье, и печенье, и пироги будут!
В обед того же дня Соколовичу шепнули, что Полянскую в город подземный забрали. Где из лучших толмачей искусных послов готовят. До конца месяца не выпустят.
Где-то в коммуналке хлопнула дверь. Мирослав дернулся. Глянул на часы на тумбочке — часа полтора уже прошло, Ясна не вернулась. Посмотрел на кровать — Огняна спала, не шевелясь. Мир встал, чтобы проверить её дыхание — не переборщил ли с зельем? Душегубка дышала ровно и глубоко, но была бледной. Ясе бы это зелье, да не достал он такое — никто не брался изготовить, только головой качали — не знаем, как делать, Мирослав, славный сын своего батюшки. Возьмите сонную булавку, ясный сокол, она хоть снов и не лишает, а проснутся не даёт. А и знали бы мы зелье сонное — что вам до того, его больше четырех седьмиц нельзя никак, а вашей девице, сами говорите, до конца жизни надобно. А такого, чтобы до конца — такого не бывает.
Стало быть, есть у Елисея Ивановича задумка, что делать по истечении четырех седьмиц. Мирослав однозначно был за то, чтобы привязывать. Он знал дивные узлы.
Так и не дождавшись Ясны, Мир сунул за пояс клинок, ударился оземь и обратился в орлана. Вспрыгнул на подоконник, вышел в проём и только потом расправил крылья. Батюшке соколом сподручнее было в окошко к матушке нырять, а ему с исполинским разворотом крыльев — жуть как сложно. Зато сегодня можно поспать почти целую ночь. Он за сон сейчас отдал бы целый пучок своих перьев.
Глава 22. Котлеты
В кухонное окно глухо бил дождь — густой и липкий. Почему-то от дождя в этом городе, хоть летнего, хоть осеннего, никогда не бывало свежо. Только мокро, холодно, тускло. А, может, так виделось Зоряне. Ей все всегда казалось, что этот дождь лжет — город под ним совсем иным казался. Не таким страшным, не таким злым, не таким грязным и гадким. Он был будто из тумана сшитый, неяркий, глубокий, летел куда-то. А потом дождь утихал, и город снова становился привычно-душным и тоскливо-серым. За окном подвывало привычное: "Ма-а-ам, Таня хорошая!"
Зоря придирчиво и немного нервно глянула на Огняну с Яськой, которых загрузила кухонной работой. Лешак ненавидела готовить по выходным, но есть-то, как ни крути, хотелось! В той, прошлой жизни, где она жила в тереме у моря, пила морс под кипарисами и носила узорные браслеты, что братья из можжевельника вырезали, ведьма заглядывала на кухню редко. Разве что за любимыми морскими гадами. А так — просто роняла чернавкам: «Скажите стряпухам, чтоб вот те и вон эти яства приготовили».