— Муки могу тебе посыпать на блюдечко. Если хорошо вести себя будешь! — сжалилась Лешак.
— Не хочу — не буду — не стану — не умею, — пропела Яська и повернулась к местной стряпухе. — Даяночка, милая, дай сковородку! — подумала, нос почесала. — А лучше — две!
Через три минуты многодетная мать с интересом глядела, как признанная кухонная неумеха Ясенька раскидывает по трем сковородам рыбу, присыпанную мукой, переворачивает, поворачивает, перекидывает, поливает маслом, посыпает специями, сгружает на тарелки. При этом умудряется показывать Даяне руками в воздухе какое-то выдуманное платье, которое точно понравится ее средней дочке, цапать со стола лук, по дальней дуге обходить Решетовскую и зачем-то мыть и вытирать тарелки. Лешак всегда поражалась — почему этот удивительный талант у Яси пропадает мгновенно, стоит лишь предложить ей пожарить мясо. Или гренки. Или суп сварить. Мало того, что получается гадость невыносимая, так и Яська вечно что-то разбивает, разламывает, режется, а потом смотрит обиженно — за что ты меня заставила этим невыносимо тяжелым делом заниматься?
На кухне становилось все жарче. Пахло жареной рыбой, будущей ухой, Даяныными лепешками, пирогом и пловом. Краем глаза Зоряна отметила, что душегубица даже расслабилась, заулыбалась. Лешак ткнула рыжую локтем в бок, кивнула на стол Семицветика. Яся немедленно поставила на него огромную миску с рыбой, вокруг — четыре тарелки с вилками, потянула с полки банку варенья прозрачно-желтого, нагребла ложек и тронула Даяну за плечо. Стряпуха отвлеклась от очередного теста, оценила стол и заулыбалась.
Зоря бросила мясорубку, вытерла руки, поддела ногтем крышку на бутылке вишневого цвета, поискала глазами стаканы или чашки.
— Перерыв, девушки-красавицы. Едим рыбу, пьем вишневую наливку. Даян, тебе наливать? Огняна, ты ж будешь?
По кухне как волна прокатилась: Даяна наливала, Зоряна посыпала, Яся умудрялась пить, есть, жарить и в тарелки перекидывать. Ели все стоя, на весу — табуреток здесь не водилось. Ели, пили, чему-то смеялись, а чему именно — Огня не вникала. Даяна сунула ей две котлеты со своей сковородки, Зоря хребтов досыпала, и душегубица откусила, отпила, снова откусила, потянулась за новой рыбой. Рыба — это вкусно, очень вкусно, об остальном она подумает потом. Например, когда приволочет в кухню тот табурет, что вечно в ванной стоит. И сядет, наконец!
— Огняна! — детоубийца Лешак, одной рукой держа бутерброд с котлетой Даяны, другой совала ей коробку, — отнеси вот это к нам в морозилку.
Решетовская посмотрела на немаленькую прозрачную шкатулку, наполненную пакетиками с фаршем, приподняла бровь.
— Внизу холодильника, — негромко пояснила Лешак. — Аккуратно только поставь, нам ещё много туда пихать.
Сытая и благостная Огняна кивнула, ухватила шкатулку и двинулась по коридору, сегодня заставленному тазиками с неразвешенной стиркой и мечтая не упасть.
Мечты не сбылись — она зацепилась за порог комнаты, едва открыла двери. Успела — метнула шкатулку с фаршем вдоль по полу, чтобы не разломать и не упасть в неё лицом. И почувствовала, что у самого пола в полете её поймали — сзади, в захват за шею. Рывком выровняли, придушивая, и паника толкнулась к горлу, мешая дышать.
Её держали сзади. Кто-то очень сильный и высокий, и она знала, точно знала, что нужно делать, чтобы освободиться, но эта рука на её шее не давала ей шевелиться. Перед глазами потемнело враз, и все, на что её хватило — уцепиться руками в железное предплечье, пережавшее ей горло. Огняна захрипела, пытаясь позвать на помощь, в ответ захват стал ещё крепче. Ужас захлестнул её с головой. Воздух почти закончился. Адреналин хлынул к ногам, и они задрожали так сильно, что Решетовская перестала чувствовать пол.
Поломанной она была душегубкой.
— Ещё раз забудешь выпить зелье — я тебя задушу, — очень тихо пообещал голос сзади, и паника волной отхлынула от горла и сердца. И как-то сразу стало хватать воздуха.
Это был Мирослав.
Мирослав, который вчера не дал ей убить. За чей взгляд она вчера цеплялась, вылезая из трясины кошмара. Который был душегубом, а, значит, где-то и когда-то был своим.
Елисей не знал, можно ли ему доверять. Огняна — доверяла. Глупое и нелогичное чувство братства, свойственное всем дружинникам, но обостренное у Огняны Решетовской — у нелюбимой дочери, не знавшей рода.
Это был Соколович, и рука на шее враз перестала быть страшной. И угроза в его голосе тоже не была больше страшной, хотя она и знала — Мирослав Игоревич не лжет, придушит. И ноги ощутили пол. И вместо маревной черноты перед глазами проступили очертания комнаты.