— Марин, — устало процедила Лешак, — ну вот кто тебя вечно за язык тянет? Ты пила, что ли?
— То есть, с вашим блондином обнималась племяшка, а виновата я? — тут же вскинулась соседка. Она с яростным звоном переставляла в навесном шкафу посуду и ждала, когда чайник закипит. На всю квартиру только у Марины был обычный чайник, не электрический. Черный, в еловые шишки.
— Доносчику — первый кнут, деловито отбила от плиты Ксанка. Решетовская усмехнулась, глядя на темную прилизанную голову девчонки. Вот у этой сегодня фирменного маминого стога на голове нет, поди ты!
Марина меж тем подхватила закипевший чайник и тоже гордо удалилась с кухни. Огняна глянула по сторонам — может, принес кто табурет сюда, в конце-то концов? Ноги слегка подрагивали. Что ей делать-то теперь? Идти в комнату? Что-то еще приготовить? Стоять смирно, пока детоубийца важные мировые вопросы решает, обо всем забыв? Не оправдываться — это точно. Оправдаются те, кто виновен.
Зоряна закинула картошку в кастрюлю, ткнула на плиту, подвинула к раковине гору посуды и старательно принялась намывать. Про то, что душегубица рядом стоит, она забыла напрочь. В голове крутилось другое — чем Яське эта новость обернется? Пользой или вредом? Давить на родного человека, конечно, нужно, но плавно и ласково. Лишь тогда выигрыш будет.
Подумала, что действовать здесь надобно без спешки. Изучить, проанализировать, посмотреть еще за Соколовичем, Решетовскую в дневнике наблюдений отметить. Но все равно картина неполная, узнать бы исходники по душегубу, уточнить …
— Тетя Зоря, — подала голос Ксанка, бросив свою мешанину на сковороде — а кто такой триппер?
Ясна в комнате цапнула сыр из холодильника, шикнула на Воробья и постучала в двери напротив, молясь, чтобы Вика дома была. Когда актриса открыла, рыжая одной ладонью глаза закрыла, второй рот. Это на их языке означало — пусти, матушка к себе, посидеть тихонечко. Не помешаю, не подсмотрю. Вика без слов посторонилась, впустила. Махнула на кресло у стены, уточнила:
— Мужик или работа?
— Мужик, — покаялась рыжая.
Актриса кивнула, достала из холодильника сухое вино — только они с Ясей во всей квартире такое пили. Из шкафа вытащила печенье. Молча налила, молча стаканом салютнула, молча пригубила. После чего так же без слов Вика ушла в тот угол, где стояла швейная машинка, и застрекотала колесом. Ясна сунула ноги под плед, вцепилась в стакан с вином. Нехорошо, конечно, мешать сладкое с сухим, но что уж теперь.
Если хотелось поболтать, посмеяться, пожаловаться, прическу или платье примерить совсем уже необычное, Яся бегала к Семицветику. Если хотелось помолчать — к Вике. Как-то давно у них заведено было: если Ясна в гости заглянула — они молчат, отдыхают. Особенно, если Вика шьет. «Вика шьет» означало примерно то же самое, что «Даяна готовит». То есть — сиди тихо, смотри скромно, а не дай, Жива, под руку чего скажешь — уворачивайся споро.
Полянская скользила глазами по маленькой комнатке, что была забита тканями, нитками и нарядами. Актриса костюмы для спектаклей сама сочиняла, могла днями и ночами за машинкой сидеть. Если на кухне долго не появлялась, то Яська ей стучала: «Вика, поесть принести?»
Рыжая за печеньем потянулась, губы сжала. Только бы отсидеться здесь, а не то вся выдержка её к лешим, вся спина Ясина ровная — к кикиморам. Забьется в каземате на койку свою и плакать будет. На радость душегубице. Полянская скривилась. Ну что ты делать будешь, если эти девицы из дружин даже к ненашим за ней следуют!
Злиться Ясна не умела. Что в той, что в этой жизни. Обижалась легко, отходила еще легче. На что повлиять не могла — поглубже внутри себя закапывала. Как то перо, которое Мир душегубице оставил. Ни Ясе, ни Зоре он ни разу не помог, а, видит Жива, за этот год им бы не помешало! Раз только сунулся, когда она руку сломала, да и то.
Ну нет — так нет, надзорщику виднее. Хочет сестру по дружине, или как там они друг друга называют, на руках качать? Пусть качает. Хочет с ней обниматься-целоваться по углам? Пусть обнимается. Да хоть женится пусть, ему потом с этим чудовищем рогатым да упрямым всю жизнь рядом коротать! Ясе же лучше, пускай заберет Огняну отсюда, не придется быть с душегубицей вежливой.
Полянская еще вина себе налила, глотнула. Тяжко будет лицо держать, ой тяжко. Но она справится. За время учебы, войны да работы посольской и не такое видела. Не умела бы в руки себя взять, не молчала бы в ответ на оскорбления — ни сама бы не выжила, ни других не спасла. Вежливость с детства въелась в кровь и кость, как и наставления волхвов — слабое место никогда свое не показывай.