Хочется, конечно, на Решетовскую шкаф случайно уронить. Но нельзя. Не стоит эта пигалица тех неприятностей, которые потом косяком хлынут. У Яси есть Зоря, и Зорю надо беречь. Не может подруга за неудачную Яськину любовь платить. А значит — спина прямая, голос спокойный, лицо невозмутимое. И пусть живет как хочет. Живут, вернее, поправила себя Яся, и, представив, как Мирослав с Огняной будут жить, зубы сцепила чуть не до боли. Постучала печеньем по столу тихонечко, дыхание выравнивая. Плечи расправила. Да леший с ними, пусть живут! Она-то, Ясна, прекрасно знает, чем такая жизнь с Миром заканчивается!
Два года учебы пролетели в густом хмельном угаре. Яся до сих пор помнила, как тело ломило и звенело по утрам после тех ночей, губы саднило от неотрывных поцелуев, и как она улыбалась все время, не переставая.
Прятались они от волхвов и приятелей, как могли. Яся, прежде чем к дому пойти, десять раз дорогу путала, раньше, чем в дом зайти, по сто раз оглядывалась. На окне своем любимом сидела лишь ночью, когда все свечи погашены, да и то недолго, и потому что окно на безлюдное поле смотрело. Решили, что поженятся, как Ясна доучится. Пока не то что пожениться — поговорить особо времени не оставалось.
К подземным Полянскую требовали часто. То на день, то на пять, то на три часа. Забирали внезапно, отпускали хоть ночью, хоть под утро. Они с Миром уговорились — она приходит, как сможет. Если Соколович с будущими толмачами нянчится — сама хозяйничает. Иногда она его ждала так долго, что на лавке в обнимку со своими бумажками-карандашами засыпала. А иногда было: только Яся придет, рыбу поджарит, пироги от волшебной печи, что у поля, выгрузит — и снова волхвы требуют. Все бросай и беги, Ясенька. Рыбу прикрой, чтоб не остыла.
Яська тащила в мазанку пушистые полотенца, пуховые одеяла, скатерти-салфетки вышитые, вилки-ложки с резными рукоятками. Мирослав смотрел на богатство такое, кивал, обещал прибить крючки-полочки, уставал, забывал, засыпал. Яся рядом ложилась, под руку ему подныривала. Они ели одной ложкой из одной кружки, полотенца роняли на пол, одеяла заталкивали под лавку, и без них тепло.
Мазанка Миру досталась знатная — одна комната, одна кровать, одна лавка, стол тоже один. И печка. Лавка, правда, резная, узорная, комната светлая, а кровать почти не скрипучая. А еще бочка была из кедровых досок. Высокая и узкая. Щелкнул пальцами — воды по шею набирается. Щелкаешь еще — вода теплеет. Только бочка старая, а потому капризная. Щелкать нужно было и не сильно, и не слабо, и не резко, и не плавно… Яся, когда в первый раз искупаться решила, просто в бочку ту бултыхнулась, и завизжала так, что её все снежинки в поле слышали. Мирослав аж губами дрогнул — у него это крайнее веселье означало.
Вообще, чтобы понять, что Мир улыбается, приглядываться приходилось. Если у правого глаза три лучика — значит, радуется. Если два — насмешничает. А у левого глаза — это не лучики, это шрам такой, а когда получил и от кого, Мирослав Игоревич не сказывает.
Как Мир сердился, Яся тоже долго разгадать не могла. Не поет, не плачет, не морщится, головой не качает. Смотрит, как вчера смотрел, а потом поворачивается и уходит. Куда? Зачем?! Оказывается, он все это время злился, чуть по потолку не бегал, но молчал героически.
Ясне батюшка в детстве твердил: самый страшный и опасный зверь, доченька, — медведь. Никогда по нему не понять, что сейчас нападать решит. Другие звери скалятся, шерсть дыбят, клыки показывают. А косолапый просто кидается сразу. Вот Мирослав таким медведем для рыжей ведьмы и стал. Любила его так, что дышать, казалось, без него долго не могла. Понимать — так и не научилась. Но все от себя и мыслей таких неприятных отмахивалась. Впереди у них жизнь целая, разберутся как-нибудь.
Капризничала ведьма, конечно, первое время буйно. Того не буду, этого не стану, нет, не сегодня и не завтра, а вообще никогда! Но это потому что тогда и Мир хоть чуточку, но капризничал. Отвечал, наконец, не «да», «нет», «неважно», «что хочешь». А говорил, что ячневую кашу есть не станет, пшеничную любит. Что под сосной всегда ее ждал, потому что рябины на дух не переносит — тонкие, хилые, бесполезные. И весна ему нравится, зимой слишком холодно. Для Яси снег — забава, а сколько его друзей замерзли намертво, под одеялом тем пушистым оказавшись. И еще говорил, что на ковре восточном полетать всегда мечтал, скоморохов не привечает, котов опасается, а у ненашей научился взрывчатку, ту, что они под землю загоняют, и делать, и обезвреживать.
Но чтоб это из него вытащить, рыжая без остановки щебетала. О себе много важного не сказывала, так, мелочи. Что разрешалось. Про ивы, про игрушки, про апельсины, про то, что вычитала в древних книгах, про то, что змеи сказывают, про то, как пески под солнцем переливаются. Забавно, но слушал ее Мир внимательно всегда, словно она что-то важное говорила. И смотрел на нее так, будто глазами гладил.