— Я — Ясна, — решилась шпионка. — Полянская. Я тебя помню. В Трибунале.
— Угу, достойно памяти, — саркастично хмыкнула Огня. — И чё?
— Да ничё, — согласилась Полянская, отложила книгу и села на кровати. — В шкафу справа вверху — твои полки. Джинсы, две футболки, куртка, исподнее, кроссовки. Постельное. Зимой выдадут теплое. На остальное, если надо, придётся зарабатывать самостоятельно.
Огняна понятия не имела, что перечисляет Полянская, но к шкафу повернулась. Одежда, точно, это была одежда ненашей. Что-то такое она слышала.
— Угу, — снова хмыкнула душегубка.
— С девяти вечера до шести утра мы обязаны здесь ночевать, — тихо продолжила Ясна, во все глаза рассматривая Решетовскую. — Приходит надзиратель, Мирослав Игоревич, проверяет. Наш мир раскрывать никому нельзя. Связываться с нашими нельзя. Животных нельзя. Это все запреты, других нет. Соседи сносные, но шумные. Волшбы здесь нет, это почти самое самое поганое. Ну и…
— Ну и хватит, — фыркнула душегубица. Запреты — это важно, а премудрости жизни здесь — увольте, без предательниц разберётся. Полянская не стала настаивать, хотя её несмелая улыбка теперь больше походила на грустную ухмылку. Шпионка вернулась в кокон из одеяла и потянула к себе книгу. К чему настаивать. Если Решетовская желает — может все шишки получать самостоятельно.
Огняна потянула свою котомку с пола, и только подумала, что хорошо бы помыться, как стол заскрипел, закачался, и из его глубин начали выкарабкиваться миски с ложками. Казалось, посуда пробивается через потрескавшееся дерево с огромным трудом, выбивая свободу по щепке, с кряхтением и скрежетом. Наконец, в ряд стали три щербатые глиняные миски, три оббитые железные кружки в горошек, и легла одинокая вилка с не менее одиноким зубцом.
— На вилку расщедрились? — тихо спросила Ясна и вдруг прямо посмотрела на душегубку. Глаза у неё были спокойно-светлыми и очень, очень ясными. — Значит, каша на воде.
— На воде? — Огняна метнула котомку на необжитую кровать у двери, шагнула к столу, сунула нос в миску. И верно, в воде болталась горсть перловки. Подковырнуть зёрна вилкой казалось затруднительным, а Решетовская была голодна — Кошма ей кроме трав пирожка в дорогу не дала, не додумалась. — Ложку можно?
— Можно, — зевнула совсем осмелевшая предательница, покрепче заворачиваясь в одеяло, — её к сухой лапше подают обычно. Раз в неделю. Тут тебе тюрьма, а не Таврида. Сходи на кухню, там, кажется, пироги оставались.
— Нам дают пироги? — не поверила Огня, пытаясь подхватить однозубым недоразумением склизкие зерна. Есть хотелось зверски. А вот разговаривать с мерзкой соседкой — ни капельки. Но разговор выходил как-то сам собой.
— Угу. Догоняют и снова дают, — согласилась Ясна. — Нам разрешено есть, пить, надевать всё, на что сами заработали или чем нас угостили от чистого сердца. Пироги вчера купила Зоря, зарплата у нее была. Иди на свет и крики, наш стол второй справа.
Ещё не лучше! Пироги от детоубийцы? Решетовская горделиво повела подбородком. Очень надо. Вернее, вообще не надо. Никогда. Перловка сойдет! И… что это в кружках? Чай? Квас? От несвежей кислой воды свело горло, Огняна плюнула на пол, растерла ногой в сапожке по ковру. Вода у Кошмы в болоте и то поздоровее будет.
— Отр-р-рав-ва! — понимающе покивал попугай. Подумал, махнул крылом в сторону окна и с гордостью сообщил. — Меня зовут Воробей. Воробей умница!
Ясна осуждающе посмотрела на ковёр, но ничего не сказала. Огняна упала на свою кровать, и та внезапно провисла под её весом до самого пола. Со страшным скрипом. Огня сдержала всхлип. Ничего. Справится. Подумаешь, кровать. Подумаешь, еда! До ужина дотерпит, по-о-одумаешь! Елисей научил её не есть стуками, а плен — неделями. Наставник вообще многому её научил, и выжила она тоже благодаря ему. И — Решетовская в жизни бы не призналась даже сейчас — ради него.
За две ночи до весеннего равноденствия в постели семнадцатилетней Огняны снова появился наконечник. Она понимала, почему Елисей прячет его: чтобы случайно зашедшая к Решетовской товарка или дежурная по избе кикимора не могли увидеть или узнать. Очень странно и неприятно было ощущать себя в таком положении: вроде совершенно ничего дурного не делаешь, но если хоть кто-нибудь узнает — исключения не избежать. А всё виноват Елисей Иванович, навка его утащи!
Но она всё равно вышла, набросив на плечи кожаную накидку, и быстрым шагом направилась к беседке. Просто потому что не могла не выйти.