Яся с Мирославом себя чувствовала и старшей — загадочной, непостижимой, которая тайны ведает. И ровней, которой доверяют настолько, что с ней пуститься готовы в любое приключение опасное. И ребенком, которого защищают, но не напоказ, а тихо, до последнего давая самому понять и во всем разобраться. И ничего для этого Мирославу будто бы и делать не нужно было. Просто рядом быть. Молчать, глаза прищуривать и пальцами по краю чашки тарабанить часто-часто. У других, подобное слыша, Яся губы прикусывала — надоедливо, утомляет. А про Мира всегда знала — как начинает постукивать, значит, голодный. Чем чаще стучит, тем сильнее есть хочет.
Первый год у них все на простынях как начиналось, так и заканчивалось. Ясна там же и училась, и обедала, и письма родным писала, и платья примеряла, и с душегубом препиралась.
— Смородины нет? Жевать невозможно, — жаловался Мирослав на варенье из инжира, падая рядом с лежащей на кровати Ясной и пристраивая рыжую голову себе на плечо.
То, что готовила Яська из рук вон плохо, его заботило мало, а вот любимого варенья было жалко. Главное, из какого-то имбиря непонятного варит, а из смородины наотрез отказывается!
— Смородина — ягода страшная, — шептала с присвистом рыжая, глаза округляя.
— Чем же это?
— Бушует река Смородина, волнами идет, в ней Чудо-Юдо живет о шести головах, о девяти и о двенадцати. И вдоль реки кусты смородиновые растут. Кто в воду заступит, кто хоть ягодку съест, тот на всю жизнь радость жизни потеряет.
Соколович на локте поднимался, моргал недоуменно:
— Это кто ж тебе такую глупость поведал?
—Тетка, — вздыхала Яся, и уже нормальным голосом объясняла. — Я в детстве спала плохо, она мне разные сказки рассказывала.
— И вот от этой ты засыпала быстрее? — с сомнением тянул душегуб. — Это не та ли тетка, что тебя заговору с крапивой научила?
— Она, — кивала рыжая и подхватывалась радостно. Её безумно радовало, когда Мир поддерживал такие вот пустые разговоры. Пусть и короткими фразами, но и это для гридя, который мог запросто обходиться одними жестами да взглядами, было много.
— Мирослав, а летом ты приедешь в гости? — спросила она смело. — Учения-то уже не будет. Я тебя с отцом и матерью познакомлю, аспида ручного покажу, к тетке в избушку слетаем. Тетка у меня суровая, а вот родители — чистое золото.
Соколович хмурился, головой качал
— Не могу, Ясь, я на лето работу взял, — ответил Мир ровным голосом. У него, в общем, голос почти всегда был одинаковым.
— Какую работу? — теперь Ясна хмурилась. Она родне ифритовской отписала, что не приедет, занята, а у Мира работа какая-то.
— О которой сказывать не велено, — хмыкал бывший душегуб, нынешний гридь.
— Это та, от которой шрамы растут как грибы под дождем? — на всякий случай уточняла рыжая, хотя и так все было понятно. Мирослав снова хмурился и молчал, Ясна вздыхала и кивала. Не велено, так не велено. Тогда она в пустыню сама полетит, а ему не скажет. Ей, мол, тоже — не велено!
— Ясь, а Ясь? — Мир по волосам ее погладил и доблестно попытался вернуться к разговору. — А что за тетка-то у тебя?
— Баба Яга, — зевнула Ясна, прикрыв рот ладошкой.
Соколович только очи горе закатил. Ох и родня ему попалась!
Лето они провели порознь, от Мирослава вестей не было, куда писать — Яся не знала. Не то, чтобы сильно нервничала, но осадок какой-то неприятный на душе от того лета остался.
Родителям про Мира не сказывала, те сами догадались. Матушка брови вскинула: «Как, Ясенька, влюбилась? Снова?» Ясенька пятнами пошла — что значит «снова»? Сейчас все не так, не то совсем, мама, ты не знаешь, что ж ты говоришь?
Батюшка в усы хмыкнул, сказал, что пока не увидит героя — ни словечка не проронит. Об одном попросил — об ученье не забывать. А как закончишь науку у волхвов, дочка, вези молодца, познакомимся.
Тетка плечами повела, помелом махнула, сказала, что коль решит племянница витязя славного показать — она, Яга, только рада будет. В ступу прыгнула и в лес унеслась. То, что родня препятствий счастью любимой девочки чинить не станет, Ясна и не сомневалась.
Второй год пролетел стремительно. Рыжую тогда уже не только на учебу к подземным кликали, но и испытания по работе давали. Той самой, тайной, о которой лучше помалкивать, о которой батюшка ей шепотом сказывал и о которой Полянская мечтала, сколько себя помнила. Послом-переговорщиком быть. Чтоб не мечом и стрелами, а знанием, находчивостью и словом решать. Чтоб не убитых подсчитывать, а спасенных. И чтоб домой приходить, Мира целовать и думать: а сегодня у меня день удачный был, все те витязи, что в плен к северным демоницам попали, все они домой вернулись, и сейчас матерей и любимых обнимают.