Тогда же Мирослава поставили приглядывать за отроками, совсем юными. Мальчишки да девицы, годков тринадцати-пятнадцати. Уж тогда все вокруг шептались о войне, толковали, что придет, только когда — не сказывали, не знали. Лет через пять, десять? Но на всякий случай молодых, бойких да способных к толмачам уже сейчас отправляли, не дожидаясь полнолетия.
И вот, кроме тех десяти учеников, что Мир уже знал, в школу прибыло еще двадцать. И богатые, и бедные, и балованные, и скромные, и буйные, и угрюмые. Носились птицами по полям и рощам, каверзы устраивали, с нечистью утром приятельствовали, а вечером дрались. Печка на всех готовить не успевала, речка чуть из берегов не выходила, с деревьев листья сыпались. А уж зверья разного набежало, да и бегало по полю и хмельнику, видимо-невидимо. Леший Ах за голову хватался, а Баюн ушел с концами.
И что ни скажешь этим молодым да резвым, на все ответ есть: «Я, Мирослав Игоревич, язык грызунов изучаю, мне практика нужна. А что такого? Говорите, все белки, зайцы, сони, бобры и тушканчики здесь деревья ободрали? И зерно в амбарах понадкусывали? И кору на волшебной яблоне жуют и не стыдятся? Ну вы ж понимание имейте, призваны были со всех уголков земли нашей матушки, их от семей оторвали, от деток малых, от… Что? Нет, обратно отослать никак нельзя, это не я их зачаровывал на дальнюю дорогу, а дружок мой. И здесь понимание имейте, ему практика в такой волшбе нужна, ему скоро медведям ворожить. Зачем? Так другой мой дружок язык косолапых решил выучить. Да не знают о том волхвы, он сам решил. Ну, Мирослав Игоревич, вы ж понимание имейте…»
Мирослав Игоревич понимание имел. Терпение тоже наличествовало, но, как оказалось, не безграничное оно у душегуба. Отроков в погреба запирал, огород копать отправлял, доски в бане скрести ножом наказывал. Убегали, озорники окаянные!
Как-то вечером Соколович рявкнул Ясе, чтоб никаких мальчишек у них в семье. Только дочери.
— Дочери так дочери, — рыжая с кровати встала, волосы на одно плечо перекинула, щекой о спину Мирослава потерлась, за пояс его обняла. — Как назовем? Ярослава, Звенислава, Ростислава? И в дружину отправим? Чтоб по петухам побудка, по тетеревам отбой?
— Радмила назовем, — неожиданно серьезно ответил Мир, с рыжей рубашку стягивая.
— Что? — Полянская так удивилась, что рубаху с плеча не потянула и тонкая ткань треснула под мужскими пальцами.
Имя такое необычное. Она-то была уверена, что Мир захочет какую-нибудь Любаву, которых сейчас пруд пруди, обрядит в кольчугу и с младых ногтей гонять начнет по полянке — приседай, отжимайся, белок свежуй, кашу вари. А тут…
Ведьма к нему потянулась, за щеки взяла, в глаза глянула. Нет, серьезный. И ласковый такой. И глазами улыбается.
— Радмила, — повторил. Накрутил рыжую прядку на палец себе, сдул с пальца, снова накрутил. — Ты ее радоваться научишь. Мало кто в этой жизни как ты радоваться умеет.
Ясна Мирославу носом в шею ткнулась, чтоб тот слез на глазах не видел. От молчаливого, строгого Мира эти слова были — что целое сказание о любви. И тут же дернулась от скрипучего голоса в углу — домового признала.
— Мирослав свет Игоревич, там драка у рябин. Твои подопечные деревья рубят, чтоб плот построить. Черти водяные недовольны, русалки ругаются, леший буянит.
Солколович зарычал сквозь зубы, Ясю от себя оторвал, повернул спиной, в плечо поцеловал, оттолкнул легонько и к двери направился. Уже за косяк схватился, повернулся, рыкнул:
— И в дружину! Чтоб ни сил, ни времени не оставалось на глупости вот эдакие!
Вред ногти на своих длинючих пальцах выпустил, обратно втянул, на ведьму как на букашку глянул, завздыхал, заухал.
— Что, снова голодом витязя моришь? Он же как с утра ушел, так ни росинки маковой, ни калача во рту не держал. Вернется — опять сам кашу варить станет? И себе, и на твою долю?
— Я пирог от Арины принесла. Его любимый, с грибами, — Яся натянула поверх своей сорочки мирославину, а поверх еще шарфом своим замоталась. — И печка обещалась завтра нам много вкусного напечь. Сегодня не пробиться к ней, народу столько, хоть в очередь!
— Оно конечно, — старательно закивал Вред, — Арина — пироги, печка — мясо, Мирослав — кашу, а ты развлекайся, матушка, развлекайся. Хорошо устроилась, рыжая.
— Хорошо, — согласилась Яся, подхватывая с лавки бумажки свои ученые. До завтра до утра нужно было на аршин написать, на два — выучить, да еще на пять вершков в новом разобраться. — Я всегда хорошо устраиваюсь!