И под окно ушла, где обычно училась. На окне сидеть все еще боялась — вдруг кто увидит, доложит?
Такими разговорами ее домовой кормил ещё с года прошлого. То не постирала, то не приготовила, то не поняла душу тонкую душегубскую. Чего давеча на Мирослава голос повышала, что капризничала, зачем опять своим инжиром с грушами кормила, почему кольчугу не чистила так, чтоб та блестела? Ох, не пара ты славному воину, и как он только тебя терпит-то? Из жалости, видать, кто еще на такую, как ты, польстится — худая, белая, ни стрелять, ни бегать не умеешь, меч не подымешь, арбалет не натянешь. Ведьма кивала и соглашалась. Соглашаться было проще: покиваешь — глядишь, и уймется.
Яся вроде и привыкла к такому брюзжанию, но иногда обидно было до слез. Иногда — злоба накатывала. Но что ей делать было? Колотить себя в грудь, доказывать: нет, я хорошая, я Мирослава Игоревича люблю так, что в костер за него шагну, если нужно будет? И дочку ему рожу, и сына, коль пожелает, и со службы ждать буду каждый вечер с пирогами и морсом? Да могу я, могу сама испечь! Но что ж вы своего витязя не жалеете, ему мою стряпню ведь есть придется, а зачем так мучиться?
Но иногда Ясне так обидно становилось, аж до слез, что и пошутить не получалось. Ведьма никак не понимала, чего они все от нее хотят? Мирославу-то с ней хорошо. Разве не это важнее и пирогов тех, и стирок, и штопок? Ясе совсем немного доучиться оставалось, ее уже на такую службу пригласили и столько золота предложили, что рубашки вообще новые все время можно будет покупать. Да, работа опасная. Да, ездить придется часто. И по нашему, и по ненашинскому миру мотаться. Так у Мирослава точно так же все! Вон он все лето молчал, ни весточки, ни строчки, она только знала, что задание у Соколовича. Ни слова не сказала, заведено у них с Миром: работа — дело личное, не спрашивать, а если спросил, то не настаивать, коль не сказывают. Кто б знал, чего ей это стоило! Но держалась же!
— А вот в дружине девки все… — заскрежетал голос под окном, и Ясна не выдержала.
— Вред, шел бы ты. Подальше и пошибче! А то ж не удержусь, вспомню, что из ненашинского оружия очень пистолеты уважаю. И стреляю, может не так метко, как девки в дружине, но коготь или ухо вполне смогу тебе отхватить. Без уха грустно ж тебе будет, как думаешь?
Домовой насупился, когтями себя за ухом почесал. Глянул на рыжую недоверчиво. Что за «пистолет» такой? Врет, наверняка врет, но от этой бледной немочи самого разного и странного можно ждать, он тут за год на неё насмотрелся. Девка она, может, и хорошая, но для Соколовича слишком уж мудреная.
— Варенье где? — спросил Вред сурово.
Яся вздохнула с облегчением — сладкого просит, значит, сейчас уйдет. Кивнула на столик в закутке, что у них кухней служил:
— На полке, что вчера Мирослав прибил. Вишневое, морковное, из яблок, из мяты, бананов, апельсинов, клюквы и брусники. Шишек соберешь — из шишек тебе сварю. Баннику вроде грушевое понравилось, возьми ему баночку. Там еще луковое есть, попробуй.
Сказала и язык прикусила — ну что было промолчать? Сейчас же снова на отповедь нарвется! Вреда аж перекосило. Варенье? Луковое? Вот же мерзость, прости Жива! Насупился, хвостом стукнул, с глаз пропал.
— Да ведь ты ж даже не пробовал, — устало сказала Яся вслед, а некому уже было. И рукой махнула — ну что с ним таким сделаешь?
Ясна хмыкнула, на полу под окном она себе подушек набросала, одеял натащила, полочку для карандашей и книжек Мирослав ей приладил. Можно сидеть, лбом в стену уткнуться, губами ветер из окошка ловить.
То, что славному душегубу она «не пара», Яся все время слышала. От домового, от банника, от Сивки-Бурки, которая иногда к ним забегала по старой дружбе. Миру Ясна это никогда не передавала — зачем? Но нет-нет, да и екало сердце, больно очень.
А потом случайно разговор Мирослава с Сивкой-Буркой подслушала. Лошадка заглядывала не так чтоб часто, но бывало. Поклоны от матушки передавала, иногда еду приносила: как тут мой соколик, оголодал, чай? С Ясей особо не враждовала, но и не дружила, нейтралитет держала вежливый. И тем обиднее получилось.
В тот день Полянская с волховского задания вернулась — червяка с кошачей головой из шахты выманивала.
Поселился там, шипел, стены грыз, камнями плевался, золото в крошку хвостом перетирал. Кладовикам ни жизни спокойной, ни работы не давал. Червяк с норовом был. Пока Яся его докликалась, пока на разговор вызвала, пока спросила, чего тот хочет, пока поняла, чего ему на самом деле нужно… Устала, словно сама то золото сортировала, руку поранила, ноги ободрала. И к дому подползла буквально, рядом с крыльцом упала, спиной к стене, головой под окно. Посидела, подышала, хотела Миру крикнуть, чтоб дойти помог, но тут разговор и услышала: видать, Мир с лошадкой за углом мазанки стояли. В дом-то Сивка не заходила, любила на воздухе постоять. Что Сивка это, Яся сразу узнала. Даже не голосу — по тону. Такой он у каурки был, словно та смотрит, как земля огнем полыхает, а сделать ничего не может: