— И что делать будешь, Славушка? Ужели правда — женишься?
— Женюсь, Сивушка, — голос у Мирослава был чуть хриплый, устал сильно, значит. Ясна глаза прикрыла — не будет звать Мира, пусть беседуют. Сейчас она с силами соберётся, встанет и сама дойдет.
— А подумал хорошо, сокол наш ясный? Ведь глянь попристальней — ни хозяйкой, ни подругой, ни матерью хорошей не станет. Это ж сразу видно. Легкомысленная, ревнивая, капризная, ненашинская вся. И не чиста она была до тебя, я такие вещи чую. И как же ваш испытание предсвадебное, семейное? Она ж и версты в железных башмаках не пройдет, куском железного хлеба подавится. Надо ли нам это, Славушка, точно ли уверен, что надо?
Ясна голову от стены оторвать попробовала, встать, подойти — не может. В горле заскребся кто-то злобный, когтисто-клыкастый, ледяной. Глаза разом высохли, словно песка в них насыпали, руки тяжестью налились, шея заныла. Ну ей-то, ей-то какое дело, кто там у Яси был и чего не было? В шестнадцать лет все влюбляются, к чему этим глаза колоть? Мирослав, можно подумать, до встречи с ней на девиц не глядел!
— Нам — не надо, Сивушка, — голос у Соколовича был непривычно ласковым, а через секунду закаменел, не хуже тех штолен, из которых Ясна выбралась. С Сивкой он всегда был вежлив, но слова для длинных таких речей ему будто добывать приходилось. Не любил он бессмысленных слов, пусть и вежливых. — Нам совсем не надо. Это я на Ясне женюсь. Не ты и не матушка.
— Ах, Славушка… Ну пусть хоть испытание прошла бы…
— Чтобы как матушка, днями не поднималась? От тех посохов чугунных, башмаков железных и хлебов каменных?
Сивка вздохнула, и угол камышовой крыши задымился. Мир же на это ответил:
— Ясе сапожки на ярмарке куплю, калач у печки попрошу. И посоха она в руки в жизни не возьмет, слышишь? А на свадьбу приходи. Всегда тебе рады.
Последние слова так произнес, что Ясну ознобом ударило. А потом отпустило. И когда Сивка, цокая копытами, вышла из-за угла, то Яся уже себя в руки взяла. Сидела под окном ровно, голову держала высоко, улыбалась солнечно. И закивала — здравствуйте, мол. Каурка прищурилась недобро, скривилась совсем по-человечьи, хвостом замела.
— Подслушивала? — голос злой, будто ведьма ей гриву по волоску выщипывала.
— А что делать оставалось? — снова улыбнулась Полянская. Хоть подслушивала, хоть подглядывала, какая разница? Ей, Ясе, уже все ни по чем. И на свадьбу она сама всю родню мирославовскую пригласит. И ананасы у дяди попросит, да с инжиром, пусть попробуют. Вкусно же!
— О, вернулась? — Мир почему-то с другой стороны появился. Наклонился, в глаза уставшие до смерти Ясне глянул, тоже скривился. Почти как Сивка. — Опять с погоста, горе ты мое рыжее?
— Опять! — радостно кивнула рыжая и руки протянула. Погостом они меж собой работу прозвали, которая опасная и сказывать о ней нельзя. Соколович Яську на руки подхватил, в мазанку понес, забубнил возмущенно:
— Щеки холодные, руки ободранные, подземельями от тебя несет за версту. Куда совалась в этот раз — сиринов послушать?
— Сиринов, — согласилась Яся, обнимая его за шею крепко. И еще крепче. И еще. Пусть думает, что сиринов. Они птицы безопасные, волноваться Мирослав меньше станет.
И пока Ясна за шею цеплялась, не увидела, как Соколович снова недовольно кривится — ну какие сирины, право слово, будет же врать! Может, те птицы и посланницы мира подземного, но не в штольнях же они живут!
Шло время, и ссориться они начали чаще. И выходило обиднее.
— Ясна Владимировна, что на вас такое надето? — Мир бесстрастно окидывал взором широкий зеленый шарф, который Полянская будто бы обернула трижды вокруг себя. От подмышек до колен. Это платье Ясне велели надеть, чтоб с батюшкой на какой-то официальный прием ненашинский отправиться. Что на том приеме было, она хорошо не запомнила — чуть не спала там стоя. Все думала, правильно ли перевод написала, верно ли другое задание выполнила и когда уже эта тока эта посольская закончится — хотелось домой, к Миру, чтоб голову ему на грудь, ладонь на пояс! Она его три дня не видела, все из подземелий не отпускали. А нынче он вместо того, чтоб целовать, на платье глядит и кривится. Улыбаться, значит, он не умеет, а вот кривиться последнее время научился.