— Последний крик моды от ненашей! — заявила рыжая и резво залезла на окно, болтая голыми ногами. Не вовремя вспоминала, что ногти на ногах покрасила, а Мирослав такого не любит. Вообще, Ясне тоже лак не нравился, но туфли у нее были с открытым носками.
— А кричат-то эти ненаши куда громче, чем волшебные, — цедил Мир, отодвигая в сторону какие-то свои бумаги, вставал и уходил. Яся следом бежала, помня, что, если ушел, стало быть, сердится.
Сердиться-то он сердился, а почему — не говорил. Зато смотрел так, словно Яська на пиявку черную похожа. Обидно становилось. Ей самой такое платье диким казалось — короткое, гладкое, в облипку, как кожа змеиная! Попробуй надень, да потом постой ровно, когда все на тебя пялятся! Но не в сарафане же идти и не в шароварах, не положено.
— У тебя самого в углу валяются майка с джинсами! — обиженно дергала плечиком рыжая. — И рубахи твои, между прочим, все киноварью и красным воском пчелиным измазаны, которым девки губы красят, эти, толмачи новые. Они на тебя только что не вешаются — от горшка два вершка, а все туда же! А я… А я…
Яся обижалась мгновенно, как солома загоралась. Даже через поцелуи еще пиналась и царапалась. Почему-то она вечно Мира видела с какими-то красотками. То в кольчугах, то в сарафанах, а то и в платьях, из листьев сшитых. Спрашивала, всегда один ответ: «Привиделось, Ясь, не было такого». Ну как не было, если своими глазами видела? Она голову только опускала — пусть, подумаешь. Ничего же такого. Полянская вообще отходчивая была. Только вот с каждым таким разом как-то все грустней было.
Но Яся зерна от плевел отделяла. И твердила себе, что это глупости, неважные, пусть колкие, как соломинки и надоедливые, как комары, но неважные, все равно неважные! Другое важно.
На всю жизнь она запомнила ночь перед первой своей работой. Отправлялась на край света, в середину Пустоши, к дивьим людям. Тем, у которых один глаз, одна рука и одна нога. Чтоб идти — пополам складываются, чтоб дети появились — из железа оных отливают. А еще мечи куют такие, что разят без промаха, и кольчуги, что копьем не пробьешь. Но только себе, волшебным ни разу еще помогали. Может, потому, что никто к ним не наведывался — дым-то от кузниц этих оспу несет да лихорадку.
Вот Ясну и отправляли к ним. Договориться.
Она за те ночные часы с Миром рядом измаялась — ни сказать ему нельзя, ни уснуть. Только глаза закроет — сразу вскакивает. А все ли прочитала? А правильно ли запомнила? А тот ли оберег взяла? А те ли гостинцы везет? На Мира смотрела, дергалась все: увидит ли его еще? Будто бы и увидела что все хорошо закончится, но вдруг не так посмотрела, не то поняла? Не подвело ли яснознание? Оно тонкое, его слушать надо уметь. Если сильно трепыхаться, можно и прослушать.
Мирослав Игоревич терпел-терпел, как рыжая по комнате носилась и по кровати каталась, потом у него силы кончились. Молча усадил Ясну на лавку, вытащил из сундука доску шахматную, велел фигуры расставлять. Принес и поставил вокруг все варенье, какое нашел. Ложек в него понатыкал. И сказал — пока она мысли в кулак не соберет, все варенье не съест и партию у него не выиграет, спать не ляжет. А как выиграет — он ей сказку расскажет. Которой еще не слышала.
Мысли в кулак Яся собрала после третьей партии, варенье съела после пятой. А выиграть у Мира — так и не выиграла. Заснула, щеку на стол положив. Левую. И проснулась на рассвете, потому что звал он ее: «Яся, пора, просыпайся».
Глаза открыла, а Мир тоже щекой на столе лежит. Правой. И в глаза ей смотрит.
Вот это было важно, а не домовики какие-то, платья, дружинницы, лошади и обряды семейные. Ну, еще, что руки у Мира горячие, что он травой пахнет, рубашки темные ему нравятся, а не светлые, как заведено. И еще, что Яся на него смотреть не может без того, чтоб сердце вниз не рухнуло.
Так и жили они, с пятого на десятое, от поцелуев и упрямства до споров и сна в обнимку. А потом наука у Полянской к концу подошла. И экзамены рыжая сдала. И свадьбу они с Мирославом решил на Купала играть — так веселее, хоть и не как заведено.
В тот вечер Яся к Мирославу бежала, по пути чуть сапоги не теряя. Подбородком держала очередную кипу бумаг, в зубах — три карандаша, в голове — счастливая мысль, что ей не только работу предложили, но и позволили Соколовичу рассказать, чем она занимается. Все чин по чину, столько бумажек заполнила, спаси Жива!
Начальство, повздыхало, губы пожевало, брови похмурило, но слова поперек не сказало — будущий муж все-таки, не гридь какой-то. Да ещё и такого роду.
Коленом Яся толкнула дверь в мазанку, шагнула, прищурилась, застыла. Потому что на кровати Мирослав с девицей какой-то лежал. «День ведь», — удивленно подумала Ясна совершенно глупую мысль. Моргнула, и тут вся картина ей по кусочку стала открываться. И рубаха незнакомая, вышитая, на полу брошенная. И котомка дорожная. И кольчуга сверкающая, на лавке оставленная. А под лавкой меч, стрелы, сапоги душегубовские.