Вот и красавица из дружины в гости наведалась. И только потом рыжая глаза подняла и уставилась на губы красные, что как червяки у Мирослава по лицу ползали, руки белые, которые за плечи его обнимали, и волосы черные, волной по ее, Яськиной простыне рассыпанные. И запах какой-то густой и приторный. Розы, то ли? откуда у душегубок розы?
И руки Мира, крепкие, сильные руки…
Ведьма бумажки крепче к себе прижала, качнулась, выпрямилась. Все вокруг закружилась, завертелось, а рыжую затошнило, заштормило. Не отводя взгляда от двоих на её простынях, спиной попятилась, из избы вышла. Не останавливаясь, прочь пошла. В голове было пусто — ни вопросов, ни желаний.
Ни вернуться, спросить, что это, почему, как. Ни волосы выдрать, простыни порезать, посуду разбить. Да хоть змей с ящерицами на эту бесстыжую девку напустить, пусть орет или отбивается! Ничего. Только мысль, что теперь документы надобно переделать у начальника — нет у Полянской мужа будущего, и не будет. Ни на Купала, ни осенью, ни вообще.
В тот же час Мирослав застыл в избе, которую Яся с Ариной занимали. Ему толмачи крикнули, что беда там какая, вроде, его звали. Примчался, дверь чуть ногой не выбил: с кем беда, что за беда?
Беды не было, была Яся с ифритом, молодым и ладным. Они на ковре, на пол брошенном, целовалась, и платье тот на ней расстёгивал. И перед глазами у Соколовича тоже все плыло, качалось, туманом стелилось — ни подойти, ни спросить, ни задуматься. И вышел он из избы так же спиной, и пошел, хорошо не понимая куда, только бы подальше отсюда.
Ни ведьма, ни ведьмак, не услышали, как за спинами их копыта лошадиные цокнули, не увидели, что в воздухе искорки полыхнули. А Сивка-Бурка с прищуром на обоих глянула, хвостом метнула и воздухе растаяла.
Глава 24. Поражение
С того злополучного вечера, когда Огняну угораздило уснуть, не выпив зелья, прошло уже два полных дня, а Решетовская никак не могла собрать себя воедино. Ходила по квартире больная — не то душою, не то разумом. Не могла остановить мысль на чем-то одном, боялась вспоминать и не решалась мечтать. Бесцельно смотрела на старый тополь, считала голубей на крыше и дергалась сердцем, когда с тополя несколько раз взмывал в небо огромный орлан. Он был так невыносимо свободен, так силён и хорош, что очень хотелось с ним. Отсюда. К Елисею.
Огняна чистила лук и свежевала рыбу, подметала в кухне чешую, рассматривала Ксанкин телефон — ту самую загадочную светящуюся коробочку, училась чистить маленькой щеткой зубы, а не тело, ловила котов, освоила стиральную машину, четырежды упала и один раз вывихнула мизинец на руке — пришлось самой себе вправлять, закусив зубами ремень. Она делала тысячи дел, каждое из которых требовало огромного сосредоточения от лишённой волшбы ведьмы, но Огне всё казалось — она распадается на части. Как Снегурочка по весне — тает, оседает, и на месте луж прорастают безжалостные бестолковые цветы.
Огня ощутила себя здоровой и целой лишь на несколько мгновений, достаточных для того, чтобы вырваться из захвата Соколовича и убедить его в том, что зла она никому не желает. Она оперлась тогда на его голос, на единственное надёжное в мире чувство родства с такими же воинами, как и она, и рванулась, выбираясь из его рук. В приступе отважной честности не стала воевать и доказывать — просто пообещала. Но когда он ушел, не говоря ни слова, навалилась вдруг усталость, ещё более тяжёлая, чем была до того. И уже не отпускала.
Зорянына наливка тоже не могла собрать душегубку воедино. Но после сладкого вишнёвого питья Огняне вдруг стало все равно — вырастут на её месте бесполезные цветы или заколосится пшеница. Ей было почти хорошо, когда по горлу потекла мягкая теплая наливка. Почти тепло. Почти спокойно. Пусть растут ромашки. С колючками, как у чертополоха.
Алкоголь Решетовская ненавидела. Никогда не пила, не умела и учиться не собиралась.
До войны.
А потом стало так погано, что Елисей однажды просто увел её от всех в пустую избу на краю захваченного города и напоил медовухой. Научил избегать водки и не верить игристому вину. Показал, что она может хмельная, пояснил, зачем ей об этом знать. И сказал тогда: «Хмель — твой враг. Враг может тебя однажды уничтожить. Если он станет твоим другом, он уничтожит тебя ещё вернее. Его место — в твоих союзниках».
Решетовская наставника слушала, мотала на ус и пыталась найти в медовухе хоть что-то хорошее. К третьей кружке к своему ужасу нашла и уснула на плече у Елисея. А наутро шла в бой как ни в чем не бывало, хоть как-то освободив голову и душу о накопившейся грязи.