Есения на всё это посмотрела, заодно разглядела отметину под ухом у Огняны, поморщилась, будто ей самой болело, и тяжело вздохнула.
— Решетовская, ты же на кикимору до сих пор похожа, даром, что косы отрасли, — сказала она с отчаянием, которое казалось ничуть не меньшим, нежели переживание за осужденную на неопределенный срок подругу. — Кость, а ножницы имеются?
— Как есть мавка блаженная, — фыркнула Огняна и независимо тряхнула не пойми как отросшими волосами. — Нашла время!
— И нашла! Я тебе, между прочим, вот, привезла… — и, Есения, пока Костя вынимал из спецнабора короткие хирургические ножницы, бросила Огняне на колени свёрток алого бархата.
— Это что?
— А погляди.
Бархат был мягким и нежным, и расшит золотыми алатырями. А под его складками обнаружился серебряный гребень с тонкими зубчиками и богатым переплетением тончайших серебряных ниточек на основании — сканью. Будто кто кружево из серебра сплел и крошечными капельками, зернью, посыпал. Сканью украшали гребни редко — она была страшно дорога и легко ломалась, и потому шла более на серьги да перстни. Гребень такой стоил как добрая кольчуга. Им и чесать волосы можно, и заколоть. Сокровище.
Никогда у Огни не было ни на чём скани.
— Есень…
— Поворотись-ка, Решетовская, — смешливо потребовала Есения и шмыгнула носом. — Не боись, душегуб, я заговор знаю, дабы ровно легли!
На руке у нее, конечно же, было витое серебряное кольцо.
Есения изо всех сил старалась сделать вид, что все в порядке. Что глупости в виде Огняны в опале — это временные трудности, недостойные внимания в первую очередь самой Огняны. Подумаешь, опала! Они войну прошли, и это пройдут, ещё быстрее и проще. Старалась, а выходило скверно — на глаза наворачивались слезы, и переглядывающиеся бойцы не решались предложить Есении носовой платок, опасаясь гнева красавицы. Да и не было у них платков — одни ватно-марлевые повязки.
Решетовская сопротивлялась и ругалась, и требовала не стрижку, а рассказов — как Есения, как остальные, кто остался жив, а кого уж нет, и как полумавка в очередной раз обвела круг пальца дядю, и что за задание было у «Рыси», и сможет ли подруга приехать ещё.
— Есения Вольговна, яма, — сообщил водитель Паша, и душегубка отняла на несколько мгновений ножницы от шевелюры Огняны.
Машину тряхнуло.
— Есень, как там дома? — спросила Решетовская, снова сев ровно, лицом к полумавке. Она изменилась совершенно неуловимо — просто волосы перестали топорщиться прядями разной длины, а лежали ровно.
— Сирины вернулись! — радостно вспыхнула глазами ведьма и не глядя отдала кому-то ножницы. — Третий день по всем лесам распевают, лешие через одного с болью головною слегли!
Ненаши слушали их разговор молча, иногда поглядывая на Святогора. Они, конечно же, знали, с кем работали. «Рысь» и «Альфа» работали с душегубами так давно и так часто, что отдельные группы были посвящены в то, почему некоторые бойцы на службе появляются лишь по случаю, носят длинные не по уставу волосы, бороды и кольца. И делают то, что человеку не под силу. Но о жизни в мире нашей спецназовцам ведомо не было, и потому они слушали с честным интересом.
— Приехали. Выгружайтесь.
Мужики вынули из машины душегубок: сначала Есению, затем Огняну. Они заехали в огромный разрушенный цех заброшенного завода, где прямо посредине высилась опалубка Колодца. Которую ненаши не видели точно так же, как волшебный стол в их каземате.
— Береги себя, Есень, ты только береги себя, — просила Решетовская негромко, обнимая подругу.
— Я найду способ тебя вытащить, обещаю, — горячо шептала Есения на ухо Огняне. У неё больше не получалось быть радостной. — Нам пора. Мальчики тебя домой забросят. Держись, ладно?
Есения и Святогор остались стоять посреди цеха, а спецназовцы увезли Огняну обратно. Всю дорогу домой она болтала с ними как с родными, и ей было так хорошо на душе, будто Есения привезла с собой целую кадку живой воды, да и оставила Огняне — пей, родная, черпай, только не тоскуй.
Когда Решетовская вошла в каземат, оказалось, что Полянская и Лешак успели обзвонить почти все отделения ненашинской полиции, найти Огнянын паспорт, собрать сухари, сыр и шоколад на передачу. Они были готовы ко всему, кроме довольной стриженой Огняны на пороге.
Зоряна с ухмылкой забрала обратно сухари — на суп. Ясна сунула душегубке бутылку с яркими наклейками — попробуй новый шампунь, Решетовская, там ванна вернулась.
Глава 26. Казармы
Мирослав Игоревич спал. Глубоко и совершенно без снов. Такие у них были чудные простыни в казарме: стоит лечь, и ты немедленно засыпаешь здоровым и сладким сном, и никогда не встаешь разбитым. Для этого лучшие мастерицы семь дней и ночей расшивали каждую особыми узорами с особыми же заговорами, а потом и кикиморы над ними трудились — на три седьмицы уносили в болота, аккурат под полную луну, а на четвертую седьмицу возвращали. Правда, и встать с этих простыней самому было трудно, невозможно даже, надобно было, чтобы будили. Потому, как бы Миру ни хотелось добыть такую простынь лично для себя, было то неразумно. А в мире ненашей она не работала, он уж опробовал.