Вылазка в казармы представлялась ему делом простым. Всяко проще, чем уговорить гордых гарцуков заняться контрабандой, а потом ещё и молчать о том. Ему, конечно, и входить в казармы было не положено — за год, пока он землю в поисках Огни рыл, его из дружины-то и исключили. Спасибо, что под Трибунал не отдали, да с княжичей с золотой печаткой на пальце такого не спрашивают. Да только кто ж его не пущать-то станет! Это ж Елисей Иванович, укрытый славой по плечи, а любовью дружинников — по макушку.
И потому в казармах нынче было шумно, пьяно и весело. И Елисей был самым шумным и весёлым, хотя на душе у него творилось такое, что хоть оборотнем вой.
Это был один из пяти столичных гарнизонов, неполный: в нем размещались лишь витязи, надзорщики, верховые и дозорные, без душегубов и стрелков. В эти отряды брали только лишь мужчин, и служили они только на благо столицы. Несли караул, ловили воров, защищали стены города, надзирали за приговоренными. И потому как молодухи в этом гарнизоне не размещались, здесь обыкновенно было куда более шумно и разгульно, недели в других частях. И очередной пирушкой тут никого не удивишь.
Елисей смеялся и балагурил, и подливал товарищам вино (медовуха давно закончилось, да что ж это за дружинник, который не знает, где достать ещё!), и был, как обычно, душой и сердцем любого сборища, а сам думал не переставая о том, что это конец. Не будет больше в его жизни таких вот пиров. И товарищей, которых можно пускать за спину, не будет. И казарм, и лука со стрелами. И кольчугу он завтра вечером снимет, чтобы более не надеть уже.
Елисею было три, когда он начал обучение ратному делу. Бывало, родители убывали на новое задание, а он оставался вот в таких же казармах, а порой — и в этой самой. Вся жизнь его была так или иначе связана с дружиной: душегубами, витязями, надзорщиками, верховыми и дозорщиками. И теперь с этой жизнью нужно было проститься навек.
Лучше бы он снова просто обокрал Мирослава, чем вот так — смеяться, когда в сердце справляешь тризну. Леший с ним, с Соколовичем, выкрутился бы и в этот раз. Но подставлять его снова Елисею не хотелось. Он вообще придумал целое ярмарочное представление, чтобы умыкнуть Огняну и не подставить ни Мира, ни соседок Решетовской. Тем более, одна из них была дочерью Полянских, и, хотя Елисей никак не мог вспомнить её, виденную давно и мельком, зла Ясне он точно не желал. Подумал только — не её ли Соколович так оберегает ревностно, что посреди ночи в терем Глинских завалился, злой да растревоженный?
В самый разгар воинского веселья, когда солнышко ясное уж к закату клониться стало, славный витязь Ростислав Микулич вдруг опустил кружку.
— Братцы, мы же Мирослава Игоревича разбудить-то забыли!
— Дай поспать воину, замучили его бабоньки-то!
Грянул дружный хохот.
— А что это спит наш сокол среди бела дня? — легко спросил Елисей, отпивая вино.
— Ай, чего-то там за поднадзорными бдит ночами, бес его знает.
Бес, может, и знает, а Елисей подозревает — боится Мирослав Игоревич, что Огняна снова придушит кого. Только чего бояться — он зелье ей оставил, не знать о том Соколович не может. Не доверяет? Мир всегда предпочитал перестраховаться. Может, всё-таки Полянская? Во всяком случае, точно не Лешак.
— Пойду поздороваюсь, не дело это — побратима не уважить, — Елисей поднялся из-за стола. — А налейте мне хмельного вина, братцы, для Мирослава свет Игоревича!
В пустой светлой казарме надзорщиков спал один лишь Мирослав. По привычке всякого, кого то и дело будят среди ночи — в портах и рубахе, да с мечом под кроватью. Остальные кровати, деревянные, резные, стояли вдоль стен, каждая у своего окна. Рядом с покрытыми алыми покрывалами постелями стояли квадратные небольшие столы с сундуками под ними. На столах тех — и только на них — лежали где наручи, где пряник печатный, где месяцеслов и лучина, а где и перо с бумагою. Всё остальное в казарме было настолько чисто и лишено каких бы то ни было вещей, что казалось нежилым. Одинаковые покрывала, ни одно не изношено более других, одинаково поскоблен добела деревянный пол, блестящая оковка сундуков так же одинаково начищена. В углах не было пыли, на сволоке — пауков. И непривычно тихо.
Елисей поставил кружку на стол и потряс надзорщика за плечо.