— Подъем, Мирослав Игоревич, вечереет уж, — сказал душегуб негромко.
Мир открыл совершенно не сонные глаза, напряг затекшую шею, потёр рукой. Убрал расшитое теплое покрывало и одним прыжком оказался на ногах.
— Здрав будь, — поздоровался Елисей, отступая к окошку и складывая руки на груди. Он даже порадовался, что при Мире можно не тянуть более нечестную улыбку — Соколович о положении Елисея знал поболее других.
— Здоров, — буркнул Мирослав Игоревич, подпоясываясь мечом. — Что здесь забыл?
Вопреки ожиданиям дружинников, уставших от дурного в последний месяц настроения Соколовича, да и вопреки ожиданиям самого Соколовича, долгий сон не сделал Мира добрее. Быть может, когда бы разбудил его не Елисей, было бы лучше, но Глинский сейчас раздражал надзорщика неимоверно. Самим своим существом раздражал.
— Зашёл к друзьям по старой памяти, — без выражения начал Елисей, — а к тебе — за разговором.
Мир кивнул, заглянул в кружку на своем столе, надменно фыркнул. Не фыркнул даже — воздух с шумом выдохнул, но Елисей понял — трудным разговор будет. Правда, ему, в общем, нет разницы, что из того выйдет. Он сейчас Мирослава за нос водит, чтобы тот сразу не кинулся к кикиморам, что довольство выдают, не стал камушки считать, которые Елисей уже благополучно прикарманил.
Соколович потёр глаза ладонями и с тоской подумал, что ему сначала бы умыться водою ледяной, а потом только вникать, что там у этого Глинского вновь стряслось. Или гнать его взашей, не разбираясь.
Прежде, до того, как Огняна Решетовская стала поднадзорной Мирослава, Соколович к Елисею относился с искренним теплом, хотя и дружбы у них не вышло. Мир даже забывал всё время, что Глинский из позолоченных — Елисей никогда не вел себя как они. Он был воеводой и славным воином, и мало говорил, да много делал, и суровостью своею был чем-то похож на Мирослава. Весел и разговорчив Елисей бывал в двух случаях: на пиру с друзьями, и когда ему что-то от кого-то нужно было добыть.
Мирослав справедливо предполагал, что пришел ведьмак сейчас за вторым. Месяц близится к концу, Глинскому нужен камешек. А, может, и ещё что — ему, Елисею, закон не писан.
Волна отторжения толкнулась к самому горлу Мирослава, и он скривился от горечи во рту. Глинский всё получает считай, что даром. Ему все правила, порядки — все по боку. По какому праву он вообще в казарме? Творит, что хочет. С него как с гуся вода — княжич же! — а другим потом спины подставлять. Был Глинским — получай дружину под командование в тринадцать годков! Надоело быть Глинским — наставляй юнцов, а фамилию и забудь. Да, он славно воевал, спору нет. И до войны, и в войну. Только и другие были, что воевали ничуть не хуже. Завел себе зазнобу — избаловал так, что она берегов не видит. Выучил хоть девку как надобно, и то молодец, только от той выучки Мир три недели и не спал, сторожил. А как зазнобушку недра Трибунала проглотили — только и видели Елисея Ивановича, на целый год сгинул, дружину свою на второго воеводу бросил. А тот и не знал, что и отвечать, белел, краснел, Глинского выгораживал. О том, как Елисей пришел камень воровать в первый же день заключения Решетовской, Соколович вспоминать и вовсе не хотел — боялся не сдержаться и всё-таки дать Глинскому в морду.
Мирослав стал напротив душегуба и положил руки на пояс. Дали же боги стать побратимами — жизни друг другу спасти. Чтобы бы он ещё раз да для кого-то снайпера снял! Да ни за что! Попадется ещё раз скотина вроде Глинского — Мирослав сразу и придушит.
Елисей смотрел в непроницаемое лицо Мира и думал о том, что за месяц сомнение во всех и вся сгрызло в нем, воеводе Елисее Глинском, доверие. Раньше он без раздумий оставил бы Соколовичу прикрывать свою спину, а теперь же боялся, все думал, мудрил да высчитывал. Лгал — изоврался весь! Подкупал. Угрожал. Воровал. В одном правы были древляне, когда Огню в каземат бросали: не было ничего на свете, что Елисей не сделал бы ради неё. И если бы у него не было возможности сейчас сбежать, как знать, чего бы добилась древлянская знать.
Даже тем немногим, кому Елисей ещё доверял, он не говорил всей правды — ради их и своей безопасности. Вот только стоящий напротив Мирослав Соколович в круг этот не входил, а доверять ему хочешь-не хочешь приходилось — о слишком многом уже молчал надзорщик, хотя мог и сказать, и проблем бы у него поубавилось. И это доводило Елисея до исступления: многое теперь зависело от молчания Соколовича. И ещё знать бы, в чем причина этого молчания! Может, он с древлянами заодно, и вместе они маринуют Елисея — по старинному рецепту?
Но Соколович смотрел на него чистыми и прямыми глазами, и видел как всегда больше, чем показывалось.