— Двенадцать лет назад, Днестр, родители, — выложил Елисей без обиняков.
Мир удивился настолько, что это можно было даже прочитать на его бесстрастном лице. Он присмотрелся к Елисею — не помешался ли душегуб с тоски по зазнобе — но глаза Глинского были ясны, а взгляд тверд. Что это ему понадобилось ворошить давно забытое?
— Что знал — рассказал, — ровно ответил надзиратель не слукавил ни словом.
— Мне весь день нужен. До и после. Что было, как было, — настаивал Елисей. — Кто чужой приехал.
Пусть и был этот разговор лишь для отвода глаз, Елисею нужна была правда о том, что тогда произошло. Она ничего не изменит уже, но он должен знать, была ли гибель родителей случайной, или они тоже не вняли предупреждениям древлян. Просто знать.
— А количество деревьев в том лесу тебе не надобно? — спросил Мирослав и шагнул к своему столу. Присел, открыл сундук. — За столько лет всего не упомнишь.
— Спрошу прямо, — Елисей стишил голос и сам присел рядом с ведьмаком, аккурат наискосок. — Путята Мицкевич. Был там?
Мирослав перестал копаться в своих вещах — нашел то, что искал, но вынимать не спешил. Посмотрел внимательно на Глинского. Выровнялся, и Елисей поднялся следом. Смотрел на бывшего товарища, ответа ждал.
— Зять его был. Вольга.
Что-то больно кольнуло Елисея в сердце, да там и застряло. Значит, убиты. Значит, правда.
Впрочем, он этого ждал. Знал где-то глубоко внутри, что не лжет Путята — убил единожды, убьет и впредь. Будь прокляты эти древляне! Нет на них ни богов, ни покоя. Правы были родители, что с рождением его в столицу перебрались, от родни подальше. От такой родни нужно пуще, нежели от врагов лытать.
Елисей взял со стола кружку с вином и выпил всё, до дна. Вытер ладонью коротую бороду. Выдохнул.
Если когда-нибудь боги снова сведут его с Есенией Вольговной, он ни за что ей не скажет о том, что только что узнал. Она и так натерпелась от родни по отцу, что годами изводила её мать-мавку, так, что та пять лет с дочерью по лесам пряталась. Да и саму красавцу Есению хотели, помнится, под замок посадить да замуж за какого-нибудь княжича выдать, возрастом аки сам старый черт Путята. Если когда-нибудь боги снова дадут им свидеться с Есенией, он отобьёт её у бешеных древлян, как в тот раз, когда они пытались выудить её из стана душегубов и выпороть. Только на этот раз совсем отобьёт, и сделает так, что она получит свободу.
Елисей одернул себя. Подсчет незакрытых долгов он оставит на годы, которые они с Огняной проведут без волшбы и возможностей вернуться в их мир. Хотя он, безусловно, взял камешков с запасом. Потому что знал — не утерпит, однажды всё равно скользнет сюда, на день всего: убедиться, что Володя с маленьким Сейкой и Есения благополучны, что Пуг с Кошмой по-прежнему ругаются и мирятся, и никуда друг от друга не деваются. Потому что, кроме Огняны, это были все по-настоящему близкие люди и нелюди, что у него остались.
В пол перед сапогами Елисея вонзился его собственный нож — тот, что он подарил Огняне. Это его Мирослав искал в своем сундуке и, найдя, метнул под ноги душегубу.
Елисей бросил короткий взгляд на Мира, наклонился, вынул глубоко вошедший в дерево клинок.
— Что с ней? — спросил пересохшими непослушными губами.
Соколовичу очень хотелось бы ответить, что с Решетовской все хорошо, пока есть Зоряна, которая из кожи лезет, лишь бы в каземате было мирно, и он сам, который на ветке дежурит, пока Елисей вино по казармам хлещет. Рассказать бы гаду княжескому, что у девок пожар был, пока он пировал в терему своём. Что Решетовская зелье раз не выпила и с ножом на соседей пошла, а потом дурела, требуя его, Елисея, спасти. Что она в драку влезла, где человека убили, а Мир и не знал, не успел, случайно потом услышал и на всякий случай наведался в местное отделение полиции, вдруг следы замести нужно. И с внеплановой проверкой к девкам заявился — вдруг душегубка бешеная какую рану от ножа скрывать надумала, и её снова антибиотиками накачают. А ещё ему очень хотелось сказать, что все хорошо с Решетовской, потому что она сразу в нормальный каземат попала, а не к бражникам, как Лешак, и не к психу-надзирателю. Как Яся.
Мирославу всё это очень хотелось сказать прямо в эти глаза Глинского, которые не умеют скрыть страха, но он подумал о Ясне и о том, что она хранит всё-таки в шкатулке его перо, и сказал только:
— Хорошо всё. До конца месяца девять дней. Поспеши.
Елисей кивнул. Сунул нож за пояс. Отвечать на стал. Что говорить, он сам себе три дня отмерил, и первый уже на исходе. Всю ночь сапоги-скороходы будут его нести к Смородине, а потом обратно. И к вечеру завтрашнего дня последний Глинский покинет родину.