Но Решетовская, безусловно, искренне старалась. По утрам неизвестно куда уходила, вечером приходила, сидела тихо, молчала громко, но молчала же! Посуду мыла — сама предложила. Готовила, продукты таскала. Ещё попыталась коммуналку убрать, но ведра перепутала, ботинки передвинула, Охламона вовремя от моющего средства не отогнала, швабру соседскую поломала. Полянская хотела объяснить, что к чему и как дела делаются, да Решетовская в сердцах так рявкнула, что Яська сначала глазами похлопала, потом в ответ так же рявкнула и отправила грубиянку новую швабру покупать. А сама пошла квартиру домывать и Вике объяснять, почему кота ее рвало весь вечер. Зоряна в глубине души Огню понимала: эти чертовы ботинки вечно все расшвыривают, Охламон — известный токсикоман, чтоб за ним уследить, нужна еще пара глаз, а швабра та пластиковая была, вполне возможно, что уже с трещиной. Но неужели в казармах вести себя нормально не учат? Не в лесу живешь, не на болоте завтракаешь! Ведь раньше Огняна вполне пристойно себя вела. Пусть без приветливости, но и без грубости. А сейчас, когда месяц на исходе, утром хмурое «здравствуйте» вытолкнет и весь день на соседей смотрит, словно пытать их собирается. Может, зелье так действует? Может, устала? Тот, кто зелье ей это добыл, не мог не знать, что время заканчивается. Может, в этом дело?
Хотя, Лешак-то без разницы: Решетовская ей не дочь, не сестра и не сватья. Да и свою задачу девчонка уже выполнила — Ясна повеселела. Накатать прошение, что ли, и пусть переводят куда-нибудь бешеную? Так надзорщика за то по головке не погладят. А если Соколовичу это прямо предложить, вдруг пальцем в небо попадет? Почему-то ведь Мирослав о душегубице заботится. Ну, как умеет, конечно, но явно ведь.
За стеной бряцнули нестройным хором две гитары, и пять голосов затянули: «Явь или сон, век или миг…». Это снова Теф с Семицветиком гостей привели, четвертый раз за неделю, поди. Лешак встала, подтянула рукава свитера и снова закружилась, долбаясь пальцами о мебель. Успокаивает-то, оно, может, и успокаивает, а вот ручки жалко! «Но разве может месть служить мотивом для героя!!!» — радостно заорали за стеной.
Аккурат в ту минуту, когда Мир вышел из шкафа, Зоряна крутанулась особенно сильно, краем глаза Соколовича заметила, постаралась не ударить, и оттого в угол этого самого шкафа врезалась и чуть на руки надзорщику не упала. Оба замерли — Зоряна закашлялась и убрала волосы, прилипшие ко лбу. Соколович пригнул голову, напряг руки, словно к прыжку приготовился. «Как он так живет?», — мелькнуло у Лешак в голове. — «Вечно спиной стену ищет, чтоб не зашел туда никто».
— Сл-луж-ж-живый! — крякнул через скелетовы ребра Воробей. — З-з-заходи! В-в-вы-ы-ыипчшьем, пок-кал-ляк-кае-е-ем!
»…кто-то должен пасть!» — ещё радостнее завопили за стеной, и на одну гитару стало вдруг меньше. «Ты мне струну порвал!», — рявкнул бас. В ответ ему раздалось дружное: «Ну разве может месть служить мотивом для героя?!»
— Добрый вечер, Мирослав Игоревич, — кивнула Зоря, думая, что снова Соколович заявляется не в день надзорного обхода.
— Добрый, — кивнул Соколович, разорившийся на приветствие. И на той же ровной ноте добавил:
— Мне Решетовскую.
— А мне — выспаться, — не удержалась ведьма, — и еще трон золотой, платье серебряное и власть полную над нашинским миром. По четвергам, с пяти до восьми вечера.
Соколович в ответ и бровью не шевельнул, а Зоряна мысленно всплакнула. Если допустить, что вот это кошмарище ее Ясенька любила и, видимо, до сих пор любит (иначе не молчала бы вареной рыбой про все, что их двоих касается), то суровая у девочки судьбинушка. По молодцу мозгоправ рыдает, а заодно и тот лекарь, который разговаривать деток учит правильно, Соколовича-то, видать, не научили матушка с батюшкой. Лешак прищурилась. Её, ученого до последней капли крови, всегда интересовало, что у него вообще с лицом-то. Может, что повредил в войну? И теперь улыбнуться или моргнуть для него — непосильный труд?
Будто наперекор Зориным мыслям Мирослав моргнул, и ведьма немедленно взяла себя в руки. Ее Ясенька — взрослая девочка, сама это глухонемое чудище выбрала, сама и разбираться с ним станет. Если пожелает. А ей от надзорщика иное нужно.