За стенкой все ещё пели о том, что выбор есть.
Зоря указала на стол, вежливо спросила:
— Чаю со мной попьете? — и тут же торопливо добавила, объясняясь. — Огняны нет. Когда придет — не знаю. Оставайтесь, подождите.
Соколович побуравил ведьму взглядом, посмотрел с прищуром на нахохлившегося попугая и уже, кажется, рот открыл, чтобы отказать, как Лешак отвернулась и тихо произнесла:
— Я устала очень, Мирослав Игоревич.
Не поворачиваясь, сжала кулаки. Ждала. Решайся, Соколович, ты душегуб взрослый, а я здесь старшая ведьма, со мной тебе говорить даже положено. Не так уж и важно, к которой из моих девчонок у тебя интерес, и что это за интерес. Сейчас важнее, чем ты им поможешь. В конце концов, я и Ясна — подопечные беспроблемные, хлопот тебе с нами было с ноготок. А вот если порежет нас Решетовская твоя на ленточки, мало ли еще каких получишь. Оставайся, поговорим, если умеешь. Может, договоримся. Или делай вид, что не слышал меня, и дальше себе иди. И за что тебя все-таки Яся любит?
Мирослав на миг замер, чуть не ногу занес для следующего шага. Вздохнул. Повернулся. Щелкнул по чайнику. Сел за стол. Лешак выдохнула и села рядом. Что ж, подруге виднее. Может, и есть за что. У соседей, как по заказу, замолкли гитары. Но тут же начали новую песню: «На краю земли, где бушуют ветра…»
— Вай-й-й, маладца! — крякнул попугай и поглубже забился скелету в грудь. От греха и взгляда душегубского подальше. Страшные глаза у Соколовича, могут и душу ненароком выжечь.
— Вам про зелье у Решетовской известно. И про срок его наверняка тоже, — Зоря чуть ли не преданно смотрела в прозрачно-светлые мирославовы глаза. — А дальше что? Я не знаю точно, что делать и как с ней говорить, чтобы она меня послушала. Вы знаете?
Соколович сжал губы еще крепче, побарабанил пальцами по столу и снова пошел к тумбочке с чайником. Глянул в заварочный, скривился. Поднял, показал Лешак — пустой дескать. Вышел из комнаты, помыл. Песня об артефакте богов, стала громче. Вернулся, дверь прикрыл, смазав драматичную фразу «Всем стрелять», спетую прокуренным, но в красивым женским голосом. Кипятком чайник ополоснул. Вышел, кипяток вылил, припев послушал. Заварку засыпал. Салфеточкой прикрыл. Ведьма поморгала, подышала, помолчала. Потом усмехнулась — ну надо же! Уставилась на душегуба как в первый раз. Высок. Строен, крепок. Пожалуй, красив — лицо четкое, как на медалях, черты правильные, пусть нос перебит был и шрамы на щеке едва заметные — его не портят. Обаяния, правда, ни на волосок. И легкости в помине нет. За таким как за каменной стеной будешь. И ни на пядь стену эту не сдвинешь, даже если очень нужно.
Песенка про стрелу судьбы за стеной оборвалась, теперь затянули про звездочку ясную. Как-то внезапно у них репертуар меняется. Зоряна некстати вспомнила, что Ясю с ее ревностью к Огне и злостью на Марину отпустило только к концу недели. Вообще, Полянская была ведьма обидчивая, но отходчивая. Часа два пострадает с книгой с обнимку, а потом скачет резвым козликом и в ус не дует. А тут — упорно Маринкино мясо на плите солила сахаром и свет ей в ванне выключала, а Огняну только по имени-отчеству называла. Потом, правда, нос почесала и Зоре сказала, что, наверное, ей так и надо с душегубицей разговаривать — когда Яся ее по имени зовет, Огняна заметно так раздражается. Так что рыжая ведьма теперь звала Решетовскую Огняной Елизаровной, старшая ведьма — Огняной, а Решетовская по-прежнему никак их не звала. Зачем? Они ж сами приходили.
На вопрос Лешак о том, за что ж Маришку Ясенька вниманием, считай, неделю баловала, а душегубицу такой лаской обошла, Полянская фыркнула. Заявила, что у душегубов и без нее жизнь тяжелая — чувства юмора всем им при рождении боги не отсыпали. Начнешь шутить — под ножик попадешь, а электрошокер еще не куплен. После чего шпионка полезла в недра шкафа, вытащила здоровущую котомку и начала вещи свои перебирать. Постелила на шахматный стол ярко-желтую скатерть, вышитую алыми птицами, разложила салфетки. Себе на койку бросила меховое покрывало и платков длинных здоровенных навалила горкой. Теперь, как из дому выходила, вечно на куртку их повязывала. То на грудь, то на спину. Говорила, что они у нее вместо сумок — картошку с капустой и бананы таскать удобнее.
За стеной, передумав петь о звёздах и их поклонниках, завопили песню про черного мага, да так громко, что Воробей в скелете крылом закрылся. Зоряна уставилась на Соколовича — он чай принесет вообще или так и останется жить у тумбы? Надзорщик смотрел в окно и снова тарабанил пальцами, теперь по горячему заварочному чайнику под салфеткой. Слушает, что ли? «Он не просил, не просил помочь, он видел свет, он знал ответ…» — орали за стеной, перекрикивая гитары и друг друга. Лешак сунула руку в карман, нашарила конфету. Подумала — а что ж всё-таки с Полянской творится. Как-то чересчур уж быстро Ясенька из девчонки, которая была как пыльным мешком пришибленная, такой нормальной стала. И всего в ней будто бы слишком. Слишком красивая — будто солнце зажгли. Слишком веселая — смеется, пританцовывает, цветы с клумб ворует. Слишком бойкая — словно перестала бояться не то сказать и не так сделать. И вечно планы какие-то строит — то танцам новым научиться, то стены покрасить, то самокат купить. Будто… Ну будто волшбу ей вернули. Лешак даже на пальцы прозрачные ясины пару раз глянула — не колечко ли там? Но Зоряне пока особенно вникать было некогда — онормалилась матушка, вот и славно. А что быстро, так и слава Живе, в их-то ситуации. Сейчас с Решетовской решать нужно.