Лешак перевела взгляд на Мирослава. О, родные боги, это изваяние заговорит когда-нибудь?
Изваяние катастрофически медленно наливало заварку в чашки. Что интересно — Зорину красную взял сразу, знал, из какой она пьет. Молодец, внимательный. И где заварка стоит, тоже знал. И где сахар. Повернулся, ложкой на банку указал. Лешак сглотнула, подняла три пальца. Душегуб три ложки сахара отсыпал ей, три себе. Перемешивать начал. Запахло мятой — на полке нашел и сам добавил? И правда внимательный.
Мирослав поставил чашки на стол, снова потарабанил пальцами. Послушал песню. Посмотрел в угол. В окно. На Воробья. На пол. На Зоряну. Разомкнул губы, будто валун тяжеленный с горы столкнул. Сказал:
— Погоди пока.
Жива, воля твоя, да что Яська в нем нашла в самом-то деле?!
Старшая ведьма закусила губу. Придвинула к себе чашку. Тоже потарабанила пальцами. Встала. Пошла к окну, к пакету со сладкими булочками. Выложила на тарелку. Принесла к столу. Подтолкнула к душегубу. Посмотрела в угол. В окно. На Воробья. На стену. Наконец — на Соколовича. И ласково спросила:
— Чего? Ясиной смерти?
Хотелось, конечно, смотреть на него твердо и решительно, а получилось горько и замучено, Лешак и сама поняла. Зоряна устала, безумно устала, чтоб еще и перед надзорщиком ритуальные пляски вытанцовывать. Молчание, оно, конечно, золото, Мирослав Игоревич, да только вот пробы сомнительной.
Гости Тефа и Семицветика бросили петь и принялись над чем-то безостановочно ржать.
Соколович протянул руку к булке, отломил кусок. Поднес ко рту, вернул на стол. Снова помолчал, потом спросил:
— Что ты придумала?
Пока Зоря объясняла про веревки, рубашки и электрошокеры, Мир разглядывал картину с лысой кошкой, слушал песню о черном маге и вспоминал Елисея. Что он решил для своей зазнобы на исход срока? У Глинского возможностей-то побольше, чем у Соколовича или у Лешак. И Решетовскую он любит, это слепой увидит. Но странно как-то любовь княжич понимает: налетел вихрем, зацеловал, подарками осыпал, на месяц пропал. Да случись Мирославу оказаться в его положении, он бы к надзорщику каждый вечер стучал: все ли в порядке, здорова ли, как спит, не голодает, не мерзнет? А этот денег да зелье ей кинул и был таков. Чем таким важным занят?
Вдруг Елисей забудет? Или что-то не получится? Или опять сгинет? Нужна страховка, нужна. Права Лешак, что думает об этом. И права, что спрашивает. Уговорить Решетовскую на веревку девки вряд ли смогут. А вот он…
Душегуб уставил на ведьму глаза, сообразив, что она уже все, что могла, рассказала, и теперь ждет ответа. Кивнул. Постарался сказать помягче, но почему-то вышло очень жестко:
— За два дня до конца срока приду. Узлам правильным научу. И затяну, если понадобится.
Игнорируя насмешливо-удивленный взгляд, Соколович отодвинул нетронутый чай и кусок сдобы. К Решетовской завтра зайдет, ничего с бумагой в его кармане не будет, времени еще воз и маленькая телега. А вот к приятелям из местного отделения ненашенской полиции сейчас наведается. Про шокер тот, например, узнать — звучит интересно, но он как-то не сталкивался сам, надобно бы уточнить. Может, и еще что подскажут.
Мирослав встал, шагнул к двери, как вдруг запнулся и замер. Смотреть стало очень горячо, а дышать — очень больно. На кровати у Полянской переливалось темное меховое покрывало. Яся им всегда укрывалась на голое тело и на Мира накидывала. И что-то там бормотала про сладкий сон, если этим мехом укрываешься. Мех и правда на ощупь был пушистым и ласковым, то ли искусные мастера были такие, то ли зверь диковинный. Но Мирослав, когда оказывался под тем покрывалом, уже не особо слушал, да и соображал не очень. Радовался, что Яська снова рубашку где-то там на полу бросила. И думал, что потом, как она учебу закончит, все ее рубашки сожжет. Им и без них неплохо.