Мир закашлялся, толкнул дверь, вышел в коридор. Спустился на улицу, натянул капюшон толстовки — накрапывал мелкий дождь. Поднял голову и снова замер — на другой стороне улицы Полянская прыгала в детскую игру, что ненашинское дети рисовали во дворах с весны по осень — квадраты с цифрами до десяти. Закусила губы, заложила руки за спину. Потертым сапожком пинала плоский камень с квадрата на квадрат. Рыжий длиннющий хвост на макушке прыгал вместе с ней. Поверх куртки на груди был намотан платок. Так, как у толмачей она давно еще наматывала. Из платка торчали слегка помятые ярко-желтые цветы.
Рыжая допрыгала до последней клетки, пнула камень в траву, сунула нос в лохматый букет. Облизала губы, скривилась. Мирослав по лицу у нее прочитал: горький. Сжал кулаки, повернулся, пошел вниз по мокрой улице.
В полицейским участке было как обычно — тихо, душно, холодно. Мирослав покорно хлебал очередной чай, предложенный коллегами, считал деления на линейке, зачем-то нарисованной на стене, слушал про электрошокеры. Похоже, вещь хорошая. Особенно радует, что говорят — трезвеет от удара человек мгновенно. Значит, попробовать можно. Сначала на себе, понятное дело. Вот только проблема — удержать этот шокер нужно на теле у душегубицы секунды две, лучше три. Да за это время Решетовская девкам руки переломать успеет, если они вообще им в нее ткнуть ухитрятся. А если потом очнется, а морок не сбросит? Мечется она тихо, можно и вовсе спящих придушить, и никакого электрошокера не понадобится уже. Может, и правда, пусть переводят ее куда? А Елисей другого надзорщика изводит?
Соколович скривился — поздравь себя, друг ситцевый, докатился. Сидишь и думаешь, что лучше — ткнуть девчонку током или перевести в другой город к наркоманам в том переулке, куда даже полиция носа не кажет, как стемнеет. Других-то мест свободных нет, Соколович уже узнал по-тихому. Разве что поменять местами? Но с кем? И думать, кого она там прирежет. Или её. Да, что ни скажи, работа у надзорщика — чистый мед!
С привычной злобной радостью, которая накатывала всегда, когда он вспоминал, как лихо рухнула его военная карьера, Мир попросил еще чаю. И бублик, если есть. Не ел ничего с утра. Ребята собрали бутербродов, бухнули в чашку гостю сахара и отпихнули Соколовича в допросную. Посиди, Мирослав Игоревич, отдохни, вот тебе еще куртка, а если поспать захочешь, стулья сдвинь. Мирослав Игоревич кивнул, думая — может, надо было все же к ненашам тогда идти на работу? Предлагали, звали. Денег, может, и меньше, а уважают ненаши его умения поболе, нежели волшебные. А он ведь думал об этом после Ясиного суда. Он тогда о чем только не думал.
После приговора Полянской Мирослав два дня собирал себя по кускам, а потом пошел к приятелям и начальникам. Очень тихо, очень аккуратно, очень осторожно пытался узнать, что за казематы там у ненашей, как живут в них осужденные. Чтоб понять, как самому жизнь дальше строить.
У ненашей Соколович был почти своим — и работал, и учился, и жил одно время, и в гости наведывался. А уж по барам после разрыва с Ясной ходил — не находился. Впрочем, он и до Яси туда часто заглядывал. Пить не пил — не переносил это дело. Зато девицы ему нравились. Ну, как нравились. На ночь или на две даже. В конце концов, он мужчина молодой и здоровый. Монахом жить тоскливо, девиц своих, из дружины, не дело обижать — или женись, или не тронь. Зато ненашинские девки сраму не имут, а Соколович не святой, чтоб от предложений отказываться. Так что и бары нужные Мирослав знал, и гостиничные номера, и чужие квартиры на час или на день. А вот в коммунальных квартирах не бывал. И с наказаниями и тюрьмами волшебными у ненашей не сталкивался.
Как оказалось, не он один. И приятели, и начальство, то, которое к Мирославу благоволило, и те из Верви, кто говорить с ним стал, мотали головами: сами не были, родные, хвала Богам, не преступники, с надзорщиками не больно и якшаемся: душегубы повыше, да куда попочетней всяких там тюремных смотрителей, даром, что они в казармах с верховыми живут, а все же, другое то дело! А тебе зачем, Мирослав Игоревич? Вот выпей еще и не пускай дурного в голову! Лучше скажи, в какую дружину хочешь? Тебе, как герою ратному, да ещё с перстенечком золотым, все пути-дороги открыты. Можно в столице остаться, скажем, при князе, можно в ту дружину, где как раз на птицах летать учат, набирают молодцев. Выбирай, не стесняйся! Или тебя снова ненаши сманили, опять твои дела, как их, саперные?
Соколович делал вид, что пьет, и думал, что нужно действительно в дружину. Хорошо бы в столичную. У ненашей интересно, кто ж спорит. Но и денег меньше, и дел с волшебными еще меньше. Ясне он помочь лучше сможет, если к волшебным будет ближе. Может, узнает, что с Правью происходит, может, прошение какое подать можно, может, еще что? Герою войны, члену Верви, дружиннику столичному, а если ещё при князе, все проще, чем ненашинскому саперу, каким бы талантливым он ни был.