Одна загвоздка — если он в дружину возвращается, то камешков ему уже не будут отсыпать без счета, как тогда, когда он во время войны туда-сюда мотался. Значит, придется с ясиным надзорщиком связи налаживать. Вот на этой ноте Соколовича всего и передергивало. Что бы там ни пели со всех сторон о том, что любая работа ратная идет на благо, людям на защиту, с его, душегубовской точки зрения, чушь это полная. Надзорщиком служить — вроде как в рванье ходить: можно, но стыдно. Что за работа — ума особого не нужно, дело имеешь с падалью преступной, знай — зубри законы да исключения из них, дабы поднадзорных своих пугать. Да надзорщик, считай, та же нянька, только еще и на земле ненашинской! Мир вспоминал бытность гридеву, зубами скрипел, а сам шарил по бумагам — кто у Полянской надзорщиком-то? Дай Жива, ведьмак порядочный окажется, поможет, языком трепать не станет. Что там Ясе в первую очередь понадобится? Лекари, вещи теплые, деньги, еда?
Мирослав тогда в терему казенном в слободке жил, соседи вокруг были разные, в дверь ему стучали часто. То воды попросят принести, то отобедать пригласят, то еще что. Вот пока сидел, о надзорщике думал, в дверь и постучали. Пошел открывать — никого. Постоял, покрутил головой, пожал плечами и в комнату вернулся. И услышал негромкое:
— Добрый вечер, Мирослав Игоревич.
Душегуб вскинул глаза и хмыкнул — надо же, кто в гости пожаловал. Перед ним стояла высокая худощавая блондинка в рыжих прядях с бритыми висками. На правом выбрита молния, на левом — паук. Серьги в ушах разные. В левом — одна длинная, чуть не до плеча, с камнями. В правом — пять или шесть мелких колечек. Немолодая, лицо уж морщины взяли. Губы темные, как каштаны осенью, брови вразлет. На щеке родинка. На подбородок можно котелок повесить. Рубаха зеленая, без вышивки, юбка синяя, запона белая. У распахнутого окна ступа с пестом стоит, и помело рядом.
Мирослав вздохнул, шагнул, кивнул. Подумал: вот так и знакомишься с несостоявшейся родней.
— Добрый вечер, Яга Остромировна.
— Чаю? Морсу? Ликеру? — предложила Ясина тетка, словно была хозяйкой в его квартире. И убрала рыжую прядь за ухо очень знакомым жестом. — Я о вас наслышана. Много наслышана. И потому, надеюсь, что наша беседа не получит широкого распространения.
Голос у лесной ведьмы звучал вежливо. А вот говорила странно — мешала ненашевские обороты с нашевскими, иногда запиналась. Была б это не знаменитая злобная Яга, Соколович бы поклялся, что она волнуется.
Яга прищелкнула длиннющим ногтем по стопке бумаг, невесть как появившихся на его собственном столе. Мир уставился на ее ноготь — темный, блестящий, еловые ветки нарисованы. Ни у кого он таких не видел. Да и ряженых так странно тоже не видел, ни у наших, ни у ненаших.
— Я слышала, что вы о волшебных коммунальных казематах справляетесь? Возможно ли, чтоб героя-душегуба такие низменные вещи интересовали?
Мысли в голове Мира запрыгали хромыми зайцами. Что ей надо? Провоцирует? Проверяет? Знает, как Яське можно помочь? Где вообще Полянские, о них никто не слышал со дня, как дружинники взяли дочь. Мирослав сразу после того каземата, где изломанную её лечил, к ним кинулся — дом пустой, окна разбитые, крыша содрана. Видать, от души приласкали люди родителей предательницы. А Ягу, значит, побоялись тронуть. Или никто не связал ее с рыжей, или побоялись. Тетка она, кажется, двоюродная, а нечисть видная, злобная, просто так не сунешься. Если лесная знает о том, кем он Ясне был, почему прямо не скажет? И почему говорит, будто просит? Не уверена, что он поможет? Что захочет помочь?
Душегуб ногами в пол уперся крепче, руки на груди скрестил. Мысль о том, что сможет выведать у Яги все, что ему нужно, окольными путями, отбросил сразу. Не с его красноречием с Остромировной тягаться. Значит, молчать и ждать, что она скажет. Если сама пришла, стало быть, ей что-то нужно. Именно от него нужно. Пусть тогда сама говорит. А он послушает.
Мирослав слегка кивнул и с места не сдвинулся.
— Возможно. Интересовали.
Яга отвернулась к окну, провела ладонью по краю ступы. Мир вспомнил, как Яся смеялась — тетка состоятельная, а ступы, как и положено, у мельников собирает. Из тех, что уже отслужили и измочалились. А потом сама железным ободом стягивает, никому не доверяет. И правда, ступа была как ощенившийся кот — там дыра, здесь сучок, тут обломано, здесь расколото.