— Что ж, тогда у меня к вам дело. Или, как говорят у ненашей, предложение. Хотя, скажите сначала, — Яга все еще казалось, раздумывала, — вы, кажется, когда-то гридем прирабатывали? Хороши ли были те времена?
— Лучшие, — вырвалось у Мирослава, прежде чем он сам понял, что сказал.
Лесная ведьма еще раз внимательно оглядела его с головы до ног, кивнула сама себе, улыбнулась непонятно, за стол села и душегубу стул подвинула. Сказала спокойно и почти ласково:
— Присаживайтесь, Мирослав Игоревич. Разговор у нас будет долгий.
Соколович сел, радуясь, что ритуальные танцы закончились так быстро. Уж очень утомляет это кружесплетение словесное — пять слов скажи, три в голове держи, еще два за пазухой прячь. Положил локти на стол, взял пальцы в замок и чуть наклонился к Яге. На него дохнуло сразу и лесом, и топью, и грибами какими-то, и сухой травой. В тут же секунду Отромировну перекосило. На лице чуть не ненависть заполоскалась, руки затряслись, волосы будто змеями зашипели. Она рывком притянула к себе душегуба за рукава, вгляделась в Мирослава так пристально, будто пыталась понять, как у него под кожей кровь течет. Носом повертела, что помелом. Наконец, оттолкнула и мертвым голосом спросила:
— Сивке-Бурке родня, что ли?
— Дальняя, — удивился вопросу Соколович и не стал кривить душой.
— То-то от тебя лошадьми несет, — проскрипела Яга, положив ладони себе на шею.
Посидела немного, глазами в столе дыру протирая, потом встала резко, стул на пол швырнула. Злобно рявкнула:
— Вот же тварь копытная!
— Моя родня к этой беседе отношения не имеет, — окаменел голосом душегуб.
Бага Яга так расхохоталась, что Мир чуть не поежился. Неудивительно, что лесную так все боятся — от одного этого смеха, небось, верхушки деревьев ломаются. Что они с Сивкой не поделили-то? Вечно какие-то недомолвки у бабьего племени, вечно тайны подкожные. Насколько с мужиками проще дело иметь, право слово!
Между тем Остромировна поправила запону, потуже затянула вшитый пояс, пригладила волосы. И махнула Соколовичу рукой в сторону двери:
— Не получится у нас разговора, Мирослав Игоревич. Иди себе.
Мирослав аж глаза вытаращил. Вот же вздорная баба, при чем тут Сивка, когда Ясне помогать нужно? Тоже встал, сказал почти просительно:
— Почему? Хорошо ведь начали.
— Начать не печаль, печаль продолжить, — устало отмахнулась Яга. — Я ни с кем из твоей родни дела иметь не стану. Проще в болоте утопиться или на березе повеситься. Иди себе, не доводи до греха.
Мирослав сам не понял, почему из своего же терема и вышел. Постоял в сенях минуту, вернулся. Ни ступы, ни Яги. И лишь в ушах прозвенело ее голосом, будто с сожалением:
— Прости, милый. Я честно хотела по-хорошему.
А через неделю (после суда над Полянской как раз месяц прошел) Соколовича уволили из княжеской дружины. Без объяснений, бумаг, грамот, почестей и орденов с медалями. Теперь он не мог ни в городе оставаться, жить негде было, ни податься кордоны охранять, ни в новые дружины попроситься. На вопрос, а что случилось, собственно, ответ был один: так велели. «Кто велел, когда велел, кому велел?», — начинал закипать Мирослав. Приятели плечами пожимали, начальство на крик переходило. И лишь только его приятель, очень давний и верный, на вопрос этот головой по сторонам покрутил, затащил Мира в кладовую, двери закрыл и шепотом поинтересовался, чем это Мирослав Игоревич изволил так сильно бабу Ягу прогневать?
Соколович замер, да так, что еще долго отмереть не мог. Наконец спросил устало:
— Она тут при чем?
— Что значит, при чем? — оскорбился приятель. — Яга — полюбовница министра нашего военного. Что она скажет, то он и делает.
— Вот вечно ты, Ивор, сплетни разносишь, — зачем-то сказал душегуб и потянулся к кувшину — воды себе налить. Перед глазами было темно, в ушах свистело, в висках колотило. Мелькнула злая мысль — что за род такой у Полянских! Ни словечка не скажут, ничегошеньки не объяснят, зато подлость за спиной сделают и жизнь изломают!
— Сплетни, мил друг, это если я б тебе рассказал, хорошо ли им в койке вместе, — сурово отрезал Ивор. — А то, что полюбовницу министерскую лучше не злить, это не сплетни, а здравый смысл. Так что теперь иди каяться.
— Так я не сделал ничего!
— А за это трижды каяться придется!
Каяться Соколович не пошел, его на ковер к воеводам на следующий же день вызвали. Суровым голосом припечатали: или поступает в распоряжение Подразделения по управлению наказаниями, или с ратной службой проститься может хоть сейчас. Очень волшебному миру хлебопашцы, например, нужны, в войну перебили, а теперь и хлеб садить некому, полудницы сами за плугом пошли. Вы ж, Мирослав Игоревич, хорошо копать умеете, чай, в войну наловчились?