Соколович молчал, становясь все спокойнее и спокойнее. Значит, Яга купила охранника для племяшеньки. Не спросила, не сказала, просто пальчиками щелкнула, с когтями своими длиннючими. А ведь он уже и с надзорщиком Ясиным познакомился. Ведьмак редкой дрянью оказался, из тех, кто за золото все, что хочешь, продаст. Так что они и о теплых одеялах договорились, и об одежде, и даже о камушках. Тот надзорщик не смущаясь сказал, что у него батюшка умеет сам камушки ладить, так что с Соколовича цена обычная — кошель золота за пару. Мирослав отдал сразу. Он пока не знал, будет ли прямо сейчас с Ясей встречаться, хочет ли с ней разговаривать. Просто посмотреть, убедиться, что живая, ногами ходит, губами улыбается. А потом решать, что самому делать.
И вот теперь, ты ж гляди, прелесть такая родственная нарисовалась. И воеводам ответ нужно давать немедля. Душегуб внимательно глянул на колонны расписные, полы зеркально-каменные, одежи парчовые, столы золоченые. Хорошо живут старшие воеводы, аки княжичи. Вспомнил, что за те два камушка к Колодцу отдал свой последний кошель. Подумал, что бодаться сейчас не время, да и рога у него, незаконного сына без поддержки и без сокровищницы за спиной, коротки. Кивнул:
— Хорошо. Согласен в надзорщики.
А дальше все словно вихрем завертелось — казарма, бумаги, снова бумаги, опять бумаги, вещи по сундукам раскидать, камушки для Колодца получить, в воду не дыша шагнуть, чтоб в каземате этом проклятущем оказаться. И долго смотреть на Яську, которая в угол забилась, до глаз какой-то рваниной укуталась и трясется как в падучей. Белая в синеву. Не говорит, только шепчет. Не плачет, только дергается. А в первый день так вообще его не узнала, пока Мирослав одеяла таскал, подушки взбивал и пытался вспомнить как матери, когда та болела, чай с калиной и мятой заваривал.
Мир сбегал в аптеку. Купил травы. Заварил чай. Выцарапал из угла Ясю, завернул в одеяло, напоил чаем. Яська плевалась, проливала, кричала, отбрыкивалась. Душегуб смотрел вокруг, лишь бы на нее не смотреть. Продавленные койки, рваные обои, потертый ковер, вопли за стенкой. Куда ж ты попала, девочка моя трепетная, кому ж ты помешала, чтоб здесь оказаться. Кинул Ясну на койку, сам рядом упал. Рыжая дернулась, отползти попыталась. Мир обрадовался — хороший знак, еще шевелится. В охапку сгреб, рявкнул в ухо:
— Лежи, горе мое рыжее! Иначе на погост не возьму!
Ну все правильно. Нормальным ведьмам скажи «погост», они хотя бы задумаются. А эта просияла как гривна и заснула. Тут же. Сопя ему в шею, вцепившись ногтями в ладонь. И еще во сне бормотала: «Живой, живой, смогла, получилось».
Вот тогда-то Мирослав и понял, что значит: холод до костей пробрал. И не просто давно пробрал, а в те кости вгрызся, обглодал, выплюнул, сапогом растер. Сам-то ушел, но дохнул напоследок. Душевно так дохнул. Потому что только сейчас у Мирослава словно какая-то тварь когтистая уползла с горла, и он нормально дышать смог. Когда от любимой работы — ошметки, будущее — в клочья, жизнь — в полной темени, зато в руках Яська. Легкая, как пустая внутри. На белой подушке волосы костром, на запавших щеках — ресницы ржавчиной. Может, все правильно та Яга решила, может, и пусть рыжая рядом остается, если с ней дышать легко и приятно, как в сосновом бору? Он уже две ратные службы совершил, еще сделает. Он уже в двух мирах жил, что ему та коммуналка. Он уже столько женщин знал, но душа болит только об этой.
Мирослав так и не решил ничего, заснул к утру. Проснулся, снова чай заварил, одеялами Ясю укрыл, в казарму отправился с отчетом. Так и так, здоровье душевное у осужденной подорвано, не помнит, не узнает, не говорит, не понимает. Прошу дополнительных средств на травы, на лекарства, на лекаря волшебного, не ненашинскому же ее показывать, в самом деле! А лучше всего — сменить каземат.
Воевода его с утра вино распивал да пивным супом заедал. А потому заботе новенького умилился прям до слез. Надо же, какой трепетный! И верно, ну как предателям да шпионам без травок, притираний и лекарей, в самом-то деле! Да ты, Мирослав Игоревич, прям цветок у нас нежный! Эх, неужто поэтому отказался пойти в дружину к Мирону Добрыничу, которую он ещё до войны собирал? Тонка кишка у душегуба на поверку оказалась. Вот тут на тебя, Соколович как раз все бумаги пришли, читать — не начитаться!
— То есть как — отказался? — удивился Мирослав.
Сам же писал заяву, просил взять: опыт позволял, выучка подходила, на молву о себе не жаловался. Это в ответ отказ пришел. Так Мир и не понял, почему отказали.