— Что значит — не понял? — ухмыльнулся воевода. — Ты ж сам, друг ситный, потом письмо написал, в коем просил заяву отозвать. Дескать, сложности у тебя, жизнь личная, семейная, да и вообще, как тут сказано? О! Твои интересы лежат в другой области!
Воевода бумагой перед носом помахал, бутыль с вином обнял и из кабинета отбыл, напоследок сообщив, что никаких лекарей шпионкам не положено. А Соколович в грамоту отказную вцепился. Дружина Мирона Добрынича была одной из лучших, не сказать — лучшая. Собранная задолго до войны, обученная по всем канонам волшебным, неволшебным во всем их мировом многообразии, в воде, в воздухе и на земле одинаково хороша. Мирослав об этой дружине мечтал еще когда у волхвов прозябал и молодых толмачей за волосы таскал.
И вот теперь он держал в руках две грамоты. Первая — согласие на то, чтобы Соколович Мирослав Игоревич прибыл в распоряжение дружины Добынича. Вторая — отказ Соколовича с извинениями. И отказ этот был совсем не его рукой написан. И подпись не его. И почерк этот Мир знал до последней закорючки.
В каземате Яся, которая вчера чуть ли не умирала, сегодня чуть ли не бегала. И платье натянула, и волосы убрала, хлеб откуда-то притащила и порезала. Мирослав скривился уже привычно — а ей точно вчера плохо было? Или притворялась? С рыжей станется, она у толмачей искусство лицедействовать отточила.
Мир швырнул бумагу на стол:
— Ты за меня написала?
Яся глазами пробежала, закусила губу, медленно кивнула.
— Я. Я объясню…
Соколович повернулся и вышел. Что там объяснять? Писала, по датам выходит, в самом начале войны, стало быть, после ифрита своего. Уже и изменила, и сбежала без объяснений, а все равно руками до его жизни дотянулась и разломала на кусочки. Зачем, спрашивается? Скучно ей? Играть не с кем? Да чтоб тебя леший забрал, Ясна Владимировна, одни проблемы с тобой, света белого не видно!
Что там за капитан был ненашиский, о коем судачили? Знаю, знаю, в жизни ты бы ничего секретного не отдала, не сказала, не подумала! Но с ифритом была, почему бы в капитаном вечерок-другой не провести? И заодно Миру жизнь испортить — развлечения ради.
Дальше было как обычно — бар, в баре полутрезвая девица в платье, которое больше пояс напоминает. У девицы дома никого, вот и пригласила зайти на поздний ужин, а потом остаться на ранний завтрак.
Он так и не понял, как Ясна об том узнала. Этот чертов бар был далеко от каземата, и девица незнакомая, да не задерживался с ней Мирослав долго. Потому что в голове мысль торчала, как ржавый гвоздь — Яська не такая, как ее тетка, не могла ж она ему жизнь под откос пустить просто так, за здорово живешь. И если объяснить что-то хотела, то надо бы выслушать.
Выслушать не получилось. Полянская в каземате перед его носом дверью грюкнула, заявив, что в неурочный день надзорщиков не принимает. Ступай, Соколович, со своими девицами милуйся, если так не терпится. И спаси тебя Жива еще раз к ней, Ясне, подойти, или она за себя не отвечает.
Ясна Полянская освоилась в новом каземате, потом к ней поселили Лешак, а затем и Решетовскую. Прошло время, и много чего было пережито, но Соколовича выслушать она так и не захотела. А он вскоре и пытаться бросил.
Знать, не судьба.
Глава 28. Прятки
Утром следующего дня Соколович шагнул из шкафа, привычно отыскивая глазами своих ведьм. Каземат был пуст. Чисто, свежо, на столе цветы — жёлтые, которые горькие. На казенном столе в углу — жидкий завтрак в кривых мисках.
На койке у Лешак торчали уголками многочисленные подушки и громоздились учебники с тетрадками. Мирослав хмыкнул. Подкинул на покрывало детоубийце пару грамот о ядах — старые, в архиве казарменном отрыл как-то по случаю, без номера и шифров были. Забрал себе, вдруг пригодятся. Пригодились — пусть себе Зоряна Ростиславовна изучает.
Кровать Решетовской была заправлена ровно, одеяло без морщинки, на тумбе рядом — ни пылинки.
На Ясиной койке — бардак: покрывало перекручено, одеяло сбито, подушки раскиданы, на темном меху того самого покрывала развалился черно-белый Охламон. Лежал, зевал, шевелил хвостом, на Мирослава не среагировал. На кота задумчиво поглядывал из скелета Воробей, привычно почесывая когтями голову. Этот хотя бы на надзорщика глянул. Неодобрительно. Скривился, прищурился, привычно проскрипел:
— Ид-ди себе, служ-ж-жив-вый!
Подумал и добавил:
— Под-да-а-а-альше и по-опшибч-ше!
Соколович пожал плечами, птице не ответил. Подождать, что ли, здесь Решетовскую? Да сколько ждать придется? Ладно, сам разберется. Пора бы выяснить, где она гуляет который день. На работу устроилась? Так Лешак сказала бы, без разрешения надзорщика нельзя на работу выходить, он всегда должен знать, где подопечных искать. Хотя, быть может, и не гуляет Решетовская. Сапог душегубки в комнате нет, но мало ли. На кухне, например. Или кота по этажам ловит. Странные эти ненаши, заведут животину, а потом в квартирах своих до скончания века держат, выйти даже не дают. И чего, спрашивается, заводили? Сами-то по улицам ходят, а тварей не пускают.