Мирослав толкнул дверь, смазанную Лешак и оттого совершенно бесшумную, вышел в коридор. И замер, уставившись на Полянскую. Яся сидела посреди коридора на скамейке, по-восточному скрестив босые ноги, и чуть покачивалась. Одна щека её была измазана кривыми зелеными полосками, другая — красными. В косах — перья. В руках — швабра. Рваные джинсы, желтые губы, синие ногти. На глаза намотан черный пояс.
— Мо-о-ожно? — тянула ведьма жалостливым голосом, перебирая быстрыми пальцами по ручке швабры.
— Нет! — сурово отвечал Данил, утрамбовывая себя в щель между шкафом и стенкой.
Получалось у него плохо. Мирослав прислонился спиной к двери, сделав мальчишке знак молчать. Мальчонка кивнул и продолжил свое непростое дело. Он обожал играть в прятки, хотя каждый раз откровенно мучился в поисках относительно пристойного схрона. Как ни странно, в коммунальном коридоре это было сложно — все углы и ниши уже были под завязку забиты барахлом непонятного происхождения и переломанной мебелью. Убери хлам, глядишь, в этом коридоре пиры устраивать можно будет.
— Сиди тихо и жмурься! — велел малец Ясе, бросив шкаф, и теперь пытаясь запихнуться в трехногую обкусанную тумбу. Тумба оказанной ей чести не оценила, чуть не рухнула на пол — Мирослав едва успел подхватить. И тумбочку, и даяныного сына. Ясна дернулась на треск, схватилась за повязку:
— Да в порядке я, в порядке, — буркнул малой, выпутываясь из душегубовской хватки. — Сиди там, Уа-та-Уа.
— Что за мужики вокруг? — пожаловалась Яська швабре. — Только б им командовать.
Данил посмотрел на душегуба и вопросительно кивнул на вешалку с куртками, дескать — а там? Мир развел руками — где там укроешься-то? Мальчишка покрутил головой и скорчил жуткую рожицу — действительно, негде было спрятаться. В ванной что-то напевала Семицветик. В кухне звякали посудой и бормотали на непонятном языке, быстро и сердито, Даяна с Гурамом. Кладовка заперта — Вика ее всегда запирает. К себе в комнату нельзя — не спортивно.
— Да-а-ань? — снова затянула Яся, явно издеваясь. — А сейчас можно?
— Нет!
— А сейчас?
— Нет!
— А сейчас???
Данил возмущенно зарычал, но запнулся. Хитро прищурился, явно что-то вспоминая:
— Ясенька, а ты мне спой что-нибудь!
Мирослав шевельнул бровью. Мальчишка ему нравился. Башковитый, сообразительный, бойко говорит, быстро бегает. И наблюдательный. Например, явно в курсе, что рыжая петь стесняется. Как только запомнил, мелочь чумазая! Обычно дети ничего, кроме самих себя не видят и ни о чем не думают. А поди ж ты. Хотя, может, просто угадал.
— Что спеть? — испугалась Яська, передвинув колени как-то по-другому. Мир внимательно смотрел на цепочку с подвесками у нее на щиколотке. Подвески тонкие какие-то — не то деревья, не то корабли. Интересно, эти звенят? Те, которые она раньше дома надевала, звенели. Она шла, а они звенели.
— Про березу, — дитя, пыхтя, подтащило забытую стремянку к вешалке, зачем-то накрыло верхнюю ступеньку чьей-то курткой. — Что стоишь, качаясь…
— Это про рябину, Данечка, — позлорадствовала ведьма, почесав нос и оставив на ладонях зеленую краску. Впрочем, из-за повязки она о том не знала.
— Тогда про сосну, — не сдался Данил. Он потянул Мира за руку, принуждая того опуститься на корточки, устроил напротив рыжей и задребежжал по-старушечьи:
— Под косенькой сосной с немилою солдатик прощается.
Ведьма расхохоталась. Мирослав смотрел на неё, не шевелясь, и дал себя устроить так, как нужно было Данилу.
— Что-то песни у тебя все древние как Кощей. На выходных у бабушки пироги лопал?
— У тетки на пианино бренчал, — тоскливо протянул паренек и покрутился на месте, придумывая себе убежище, — она считает, что у меня талант, и меня надо учить. Э-э-х…
— А ты не хочешь? — уточнила Яся, расправляя затекшие плечи. Опереться ей было не на что, кроме швабры, спина устала, ноги начали затекать.
— Я б на гуслях лучше сыграл, — брякнул талант, заныривая за Мирослава. — Я в кино видел.
Ясна снова расхохоталась, так, что закашлялась. Мир не шевелился.
— Зачем тебе гусли, дитя прогресса?
— В метро больше денег дадут! — мальчишка вышел из-за мирославовской спины, видимо, посчитав ее ненадежным укрытием. — У всех же гитары, у меня — гусли!