— Ага, еще лапти натяни и веревочкой подпоясайся, — беззлобно посоветовала ведьма, сдувая прядку со лба.
Мирослав, сидя на корточках, смотрел на цветную картинку тигра под Ясиной шеей. Такая же был у Данила на щеке, значит, смывается. У малого кожа смуглая, у Яськи — белая. Он всегда удивлялся — не загорает она, что ли? Прижми пальцами сильнее — эта белизна красными пятнами пойдет. Интересно, чем она сейчас пахнет? Раньше, кажется, сосна была, ещё в тот первый год ее учебы. А на второй? Когда они уже жили, считай, вместе, и почти каждую ночь спали, он у нее подушку забирал, а она одеяло на себя перетягивала? Год же жили, а он ничего и не помнит толком. Все смешалось — и пироги, и черти, и шершавые ладони, и слезы со смехом, и головная боль, и как она губу прикусывала.
Душегуб чуть было не протянул руку, чтоб рвануть Ясю на себя — дотянуться до плеча, проверить, есть ли у правой ключицы родинка. А то мало ли, может он, беспамятный, и это забыл? Сунул обе ладони в задние карманы джинсов, на носках покачался, снова на тигра уставился.
Ведьма вдруг поежилась, запахнула рубашку на груди. Эту рубашку (кстати, новую совсем, теплую байковую) ей самый старший даянын сын одолжил — рыжая в магазин бежать собиралась в одной майке. Он попросил хлеба им заодно купить, и рубашку накинул — чтоб не замерзла. А потом посмотрел и сказал — оставляй, если хочешь. Мне маловата, а тебе идет. Мир тогда в тоже в коридоре стоял, уходить собирался. Подумал — и правильно, так ей теплее будет. А сейчас смотрел на эту рубашку и не понимал — какого лешего его Ясю чужие мужики одевают?
Соколович дернулся встать, но детский кулак нехило так ударил его по плечу. Малец сурово указал пальцем на пол — не рыпайся! Потом ткнул в себя, в Ясю и зачем-то Мирославу в глаза. Душегуб моргнул. Чего это лохматище хочет? Ненашинских детей ведьмаку в жизнь не понять.
— Дань, ну прячься уже, мне на работу собираться надо! — слегка нервно попросила Яся. — Я же слышу, как ты тут дышишь!
— Ищи! — крикнул коварный мальчишка, легко нырнув ведьме за спину.
Рыжая стянула повязку, увидела прямо перед собой Мирослава, дрогнула, подалась вперед, со шваброй вместе. Мир дернулся назад — у нее ж за спиной ребенок, нельзя же при ребенке, наверное… Ясна моргнула, села прямее и зачем-то швабру в руках оставила.
— Почему желтые? — тихо спросил Мир, не отрывая взгляда от крохотных трещинок на ее нижней губе, покрытой жёлтой краской.
— Я слепой индеец, — так же тихо ответила ведьма. — Сижу, жду духа Магниту… Манту? Маниту.
— Давно, смотрю, ждешь — позеленела, — понимающе кивнул на душегуб, глядя на изрисованные зелёной краской щеки. — Швабру отдай?
— Сам ты швабра, это копье! — обиделась рыжая, нервно облизала губы, поперхнулась и взвыла:
— Даня, что за гадость ты мне на губы намазал?
— И ничего не гадость, — пробулькотело у рыжей за спиной. — А ты неправильный слепой, ты должна была искать меня на ощупь!
Ясна не глядя оттерла желтые губы ладонью. Той самой, которой пять минут назад вытирала зеленые щеки. Краска попала на язык, ведьма глотнула, вдохнула, вытаращила глаза и распахнула рот, явно чтобы сказать мальчонке что-то ласковое. И тут же пригнулась от прогромыхавшего рядом крика — в коридор из кухни влетели Гурам и Даяна. Муж держал нож наизготовку, жена прижимала к животу стопку тарелок, и они на своем непонятном языке орали так, что Мирослав рефлекторно вскочил на ноги и прикрыл собой Яську и Даню. Одно дело — кричать, каждый разговаривает как умеет. А вот нож душегубу совсем не понравился. Большой такой нож. И мужик явно умеет им пользоваться, держит обратным хватом совершенно верно.
В ту же секунду нож с размаху полетел в угол и со звоном приложился о велосипед. Гурам, отшвырнув ногой чьи-то сапоги, схватил жену за плечи, встряхнул, рванул, и у Даяны в руках задребезжали тарелки. Рявкнув жене в лицо напоследок что-то особо противно звучащее, Гурам с видом победителя толкнул ногой дверь в комнату и грюкнул ей так, что с вешалки полетели куртки. Мирослав сделал несколько шагов вперёд, чтобы успеть поймать оскорбленную женщину, если та тоже решит схватиться за нож. Оскорбленная женщина с недоумением глянула на душегуба, поудобнее пристроила на бедро стопку тарелок, пригладила волосы, расправила плечи и, натянув платье на груди, царской походкой прошествовала за скандалистом.
Соколович моргнул.