— Ясь, — раздалось сзади недовольное бухтение, — отпусти, чего ты в меня вцепилась?
Мирослав резко крутанулся. За его спиной, все так же сидя на скамейке, замерла разноцветная Яся, из рук которой вырывался Данил.
— Малой, — неожиданно для себя поинтересовался Соколович, — а что они говорили?
Мальчишка повращал глазами, отцепил от себя Ясю и кинулся в угол, нашаривая там брошенный нож. Распрямился, сдул с младшего брата тесака пыль, махнул рукой.
— Да все как обычно. Отец объяснял маме, что она дура, потому что он ее любит. Вообще, — почесал в затылке мальчишка, — она и правда дура. Чего вечно пристает: любишь, не любишь? Он же на ней женился, чего ей еще надо?
Прижимая к груди нож, Данил бодрой рысью проскакал в комнату. Яська как-то странно всхлипнула, зажала рот чистой ладонью, снова всхлипнула и захохотала, чуть ли не заваливаясь на бок.
— Ты… Мир, боги… ты не представляешь… как… КАК они орут! — объясняла она сквозь смех, и в этот миг вдруг стала прежней, его Ясей, коротая не шарахалась от Мирослава по углам. — Всегда! Ночью! Утром! Вечером! Мы с Зорей поначалу думали, что убивают! Все ножи из кухни выносили, чтоб если что — хоть не нашими друг друга зарезали! Я телефон его сестры взяла, вдруг сообщить, дети же! Мы так пугались, когда их слышали! А у них… боги, у них это любовь такая!
Яся отсмеялась. Встала со своей скамейки, уцепившись за локоть Мирослава, переступила босыми ногами, подняла глаза, где еще прыгали черти. И Мир зачем-то вспомнил, как всегда просыпался первым. Яська ненавидела рано вставать, ворочалась, искала его руками, мотала головой, тыкалась носом в плечо. Он лежал тихо, ее длинные волосы по всей кровати мешали дышать и шевелиться. Вдруг прищемит или потянет, и Ясе будет больно? Потом рыжая вздыхала, моргала, заползала душегубу на грудь, ставила там же кулаки — один на другой, а поверх пристраивала подбородок. Шепотом говорила: «Доброе…», и снова засыпала, не успев дошептать: «…утро».
— Мир, чай будешь? — Яся все еще держалась за его локоть, нашаривая ногой тапочки. Он чувствовал её пальцы всем своим существом. — Печенье ещё вроде есть, если девчонки все не съели.
Она наклонилась, чтоб выудить второй тапок из-под свалки сапог, а руки его не выпустила. И Мира как-то очень больно шарахнуло четким понимаем — за весь год, до этого дня, ему не хотелось ее целовать. Ту Ясю, то больную, то замученную, то заплаканную, можно было утешать, укрывать, качать на руках и следить, чтоб спала крепко. А эту, то ли новую, то ли старую, почти ту, которой она раньше была, — до одури хотелось обнимать, захватывая волосы в горсти, оттягивать голову назад, чтобы легко целовать от виска к шее, ловить губами пальцы, которыми она будет гладить его по лицу. И этого захотелось так резко, а увидел он это так ярко, что захлебнулся и закашлялся. Невольно кинул вокруг взглядом — где? В коридоре, в каземате, в ванне, на кухне? Мотнул головой, вырвал руку, шагнул назад, еще и еще раз, чтоб прямо тут к шкафу не прижать. Полянская усмехнулась разноцветными губами, заложила освободившиеся руки за спину.
— Простите, господин надзорщик. Забылась на минутку. Решетовскую ищете? Ее пока нет, извольте подождать в каземате?
— Ну и язва ж ты, Ясна Владимировна, — бросил сквозь зубы Мирослав и направился ко входной двери.
В спину ему полетело смешливое:
— На том и стоим, Мирослав Игоревич.
Он ушел, так и не застав Решетовскую. Подумал, что вернётся вечером — к комендантскому часу душегубка точно явится.
Через два часа после ухода Мирослава и через час после того, как сбежала на работу Полянская, в квартиру вернулась Решетовская. Она с трудом волочила на себе очередной бесконечный день в коммуналке, в котором из хорошего для душегубицы Огняны Решетовской были разве что утренние турники, её тайная любовь и отдушина. Ещё две недели назад, бесцельно бродя по городу, просто так, по привычке, без надобности запоминая дороги и дорожки, пути и переходы, она нашла в соседнем дворе целую спортивную площадку. Перекладины, брусья, лесенка, даже — чудо какое, не спёрли! — канат на высокой опоре, почему-то повторяющей конструкцией виселицу. Народу там не было никогда, разве что школьники иногда белками прыгали по перекладинам, да и то недолго, по дороге домой с занятий.
На площадке той Огня проводила все дни. Едва ли не жила там. Тренировалась, потом шла бродить по улицам, снова тренировалась и снова бесцельно бродила. Шла обедать и готовить на всех — Елисей велел жить в мире, и это было тем немногим, что она могла сделать для соседок по каземату. Руки у неё теперь вечно были в ожогах от горячего масла и порезах — готовить, когда тебя то и дело руки не слушаются, было сущей мукой. К особо опасным предметам, блендеру, тёрке и мясорубке, Огня по совету Лешак не прикасалась. К вечеру, завершив стряпню, Решетовская снова выходила на улицу и бежала несколько верст по дворам, перемахивая скамейки. Так и гоняла себя всякий день до седьмого пота, вышибая из головы дурные мысли, а из тела — неуклюжесть. Первое выходило, второе — нет. Огняна билась, падала и подворачивала ноги ничуть не реже. С проклятущего каната она летела так часто, что ненавидела снаряд до скрипа зубовного. И даже подумывала спереть уже самой — дабы очи не мозолил. И сжечь. Вот была бы потеха!