Зато окрепло её измученное пленом и рудниками тело — она стала гораздо сильнее, и это могло несколько компенсировать ей неловкость. Огняна нормально питалась эти недели, много спала благодаря зелью, и потому выглядела вполне цветуще. Только из глаз всё никуда не пропадало беспокойство.
Она ждала Елисея каждый час. Прислушивалась к любому, кто входил в коммуналку, исследовала постель в поисках наконечника всякий раз, как возвращалась домой. Всё боялась, что Елисей придёт, когда она будет на тренировке.
Его всё не было, и вестей от него не было. Но дважды приходили посыльные от Есении: раз — душегуб Святогор Мстиславич и другой — спецназовец Паша. Святогор встретил её по дороге на турники, шел навстречу. Сделал вид, что не узнал, только сверкнул разбойничьими глазами, и, неспешно проходя мимо, сунул ей в руки холщовый мешок. Успел шепнуть: «От Есении». Решетовская невозмутимо пошла дальше, удерживая мешочек свободно, будто всю дорогу с ним шла. Заметь кто душегуба, выдай — не поздоровится Святогору Мстиславовичу. Это не Елисей, нет у него колец золотых на пальцах да друзей высоких.
В мешочке оказались сладости — орешки да ягоды в сахаре.
Паша же вполне мог себе позволить подойти к хорошенькой девчонке, и потому принялся знакомиться с Огняной у выхода из супермаркета. Галантно предложил довезти её тяжёлые сумки, и вообще довольно умело изображал из себя ловеласа. В тишине машины Павел отдал ей кошель, набитый бумажными ненашинскими деньгами.
— Есения Вольговна через Святогора передала золото. Мы его загнали сразу ювелирам по хорошей цене, чтоб у тебя потом с ментами проблем не было, — объяснил спецназовец и завел машину. Огняна не знала, что такое менты, но кошель приняла безропотно, улыбнулась благодарно.
— Ещё сказала попросить за неё прощения, что сразу не додумалась.
Чудная, блаженная Есения! Она подумала о гребне ценой в кольчугу, о сладостях, а о деньгах — только через несколько недель вспомнила. Огняна рассмеялась, и так ей хорошо стало! И визитку с номером телефона взяла, и руку спецназовцу пожала на прощание крепко. О ней помнят. О ней помнят — как это, оказывается, важно!
Сегодня на турниках Решетовская ударилась всего раз восемь, и только лишь трижды упала, ничего себе не повредив, что было, в общем, достаточно неплохим результатом, и потому радовало её безмерно. Правда, начал по-новой накрапывать дождь, а простуд Огняна боялась теперь как топей болотных, и потому споро побрела домой, набросив на голову капюшон новой толстовки, купленной по случаю холодов. Если она заболеет и будет бредить, ей придется зелье ещё и днём давать, до конца месяца точно не хватит. Что она будет делать, если сон-трава закончится, а Елисей не успеет?
Она верила ему. Как солнцу ясному верила. Нервничала, злилась невесть на что, рычала на соседок, что лезли под руку, но ждала, и старалась, и терпела, и уходила каждое утро из каземата, чтобы рассудка не лишиться в бесконечных дрязгах и коммунальных сварах, в шуме этом бесконечном — с боков, сверху, снизу! За окном кто-то тоже постоянно стучал, и она ведать не желала, кто и зачем. Она только ждала и сама уже стала этим ожиданием.
Просто сидеть, пока Елисей всех победит и ее спасет, было жутко непривычно, и нервно, и лучше бы с ним в бой, нежели не знать ничего, но в целом все это гораздо легче, чем в плену ждать не то возможности бежать, не то смерти. Но только и в плен она попала сильной да смелой, а сейчас была издергана, замучена и надломлена. И это в двадцать-то годков.
Огняна вернулась в тихую, почти пустую коммуналку, проверила постель, ничего не нашла. Заколола волосы гребнем и отправилась на кухню. Вымыла пол, ни с кем не переругалась (в общем, и не с кем было) и даже ничего не разбила. Час провозилась с картошкой, чтобы не порезаться. Приготовила на троих, но есть не стала. Наспех засунула в себя кусок холодного мяса с отвратительным хлебом, вернулась в каземат и упала на кровать, не раздеваясь. На часах было десять, и нужно чем-то себя занять до ночи.