Ведь все изначально было его решением. Сделать её душегубкой, забрать себе, умыкнуть из каземата, жениться, в конце концов. Она ни разу не была против, но и не соглашалась же никогда.
Когда на его руке тускло блестело витое серебряное кольцо, Елисея мало беспокоили все эти мысли. Он знал, что нужен Огняне, знал, что значит для неё больше остальных. Даже если это не любовь — это её преддверие. Не велика беда — завоевать буйное сердце маленькой душегубки, когда она уже тобой дорожит сильнее, чем другими. Вот только теперь этой уверенности в нём не было. И ясного света тоже не было. В нем вообще мало всего осталось, будто на самом донышке где-то плескались остатки воды, что была некогда подвластным только ему морем-океаном. Теперь Елисей всё время думал — нужен ли? Целовал и подмечал — ответила ли? Все боялся — не желанен. Все убеждался — не люб. И в подтверждение этих новых, непривычных мыслей, Решетовская сделала шаг назад. От него.
— Если я сбегу, дороги назад не будет, — сказала она осторожно, а дышала тяжело, хотя и ровно. — Найдут — казнят обоих. Если я останусь — меня могут освободить в любой момент.
— Не хочу тебя пугать, но едва ли тебя освободят. Скорее уж прикончат, — честно ответил Елисей, но за Решетовской не пошел. — Давай поговорим об этом, когда будем далеко за городом, прошу тебя. Нет никакой гарантии, что Мир не явится в любую минуту. Я не хочу его подставлять.
Огняна смотрела на лишенные колец ладони душегуба, на его неуверенное лицо, потухшие глаза, в которых не плясали черти. Это был Елисей и разом не он. Уехать с ним означало оставить его в таком состоянии навечно.
Ушибленное плечо Огняны ныло, и все бесчисленные синяки, полученные за последние дни, тоже подтянулись к этой боли, напоминая, каково это — жить без волшбы. Она умышленно держала свое внимание на этой боли. Если она сейчас сделает хоть шаг к Елисею, если согласится ехать — она погубит его. Себя — чего уж там, и так все погано. Его. Без волшбы, без света, с этой странной, непонятной не то неуверенностью, не то нерешительностью, не то сомнениями — что это будет за жизнь для него? Под вечным страхом сверх-вышки. В вечных бегах. Никогда, что бы ни произошло, им не будет обратно дороги в волшебный мир. Решетовская сделала ещё шаг назад.
Ей-то ладно. Она найдет себя в чем-то попроще, нежели ратное дело, будет жить калекой, научится как-то с этим справляться. Но что дадут друг другу двое убогих? Как будут выживать? И сколько пройдет времени, прежде чем Елисей возненавидит её за свои потери?
А ещё Светозара.
Имя пришло ударом, и Огняна невольно перехватила воздух ртом. Светозара останется там одна. Глупая, глупая душегубка. Не нашла для родной крови новой семьи. И сама подставилась так бестолково.
Если Решетовская останется в каземате, у нее есть ещё шанс как-то позаботиться о мелкой. Есть шанс быть оправданной, ведь не было же той чертовой Стрижовки. Есть шанс быть с Елисеем. С тем другим, настоящим Елисеем. Когда-нибудь. Однажды.
— Нет, — сказала Огняна решительно. — Я не пойду с тобой.
Елисей дернулся едва заметно, глаза сузил. Занервничал — со стороны не заметить, но она-то наизусть знает, что скрывается за такой вот чуть беспокойной суровостью наставника.
— Ты не понимаешь… — начал он негромко.
— Я сказала же — нет, Елисей Иванович, — повторила Решетовская твердо, и голос её не дрожал, хотя покоя в душе у ведьмы не было. Там шла тяжёлая кровопролитная война. В войне этой пали и мечты её, и желания, и много всего светлого, за что она держалась последний месяц. За что она держаться будет теперь — неведомо. Все сгорало, до пепла черного.
— Тебе нельзя здесь оставаться. Тебя убьют, Огня, — отзвук отчаяния всё-таки послышался в голосе Елисея. Когда-то так же он умолял её не идти на войну, но тогда самообладания в нем поболе было.
Огняна прикрыла глаза — он сейчас что угодно скажет, лишь бы она пошла с ним. Елисей никогда не лгал ей прежде, но Решетовская знала, прекрасно знала, насколько хитёр и умён был её душегуб, и это ни с какой волшбой у него не отнимешь. Мог и солгать, преувеличить, придумать, только чтобы своего добиться. Она бы так и сделала.
— Прости, мне лучше уйти сейчас, — сказала Огняна, в точности скопировав равнодушный тон Мирослава Игоревича. Надзиратель был мастером таких интонаций.
Сказала — и сама не поверила своей холодности. Будто сам Мороз Иванович дохнул на неё промозгло, дав силы уйти от Елисея. Так было правильно. Пусть кровоточит что-то внутри, не важно. Так правильно.