— Амина-а-ат! — жизнеутверждающе рявкнуло справа. Огня шагнула на голос, споткнулась, зацепилась, повалилась, проехалась. Грохот, звон, стон — и вот Решетовская выкатилась на свет, обхватив одной рукой упитанного блекло-рыжего кота, второй — громадное ведро со щеткой. Чей кот, интересно? Полянская выбирала, себе под цвет?
— О, Яськина племяшка приехала, — проорал над головой тот же голос, что-то подхватило Огню за шиворот и поставило на ноги. Что-то большое, круглое в цветочек, при ближайшем рассмотрении оказавшееся здоровенной молодухой с яркими темными глазами и буйно-лохматой прической. Она хмыкнула, улыбнулась и махнула в сторону «племяшки» ножом длиной в пару ладоней. Огняна бровью не повела, но нож для себя приметила. Просто на всякий случай.
— Ты чё, под ноги не зыришь, что ли? Теофила перепугала.
Решетовская пожала плечом. Лохматый Теофил мотнул рыжеватым хвостом, мяукнул и сиганул на подоконник, вонзив когти в веселенькую клетчатую занавесочку. Занавесочка затрещала, кот заорал, масло на огромной сковородке принялось постреливать. Огняна моргнула, не в силах оторвать глаз от здоровенных ладоней женщины с темно-бордовыми ногтями.
— Тебя как зовут? — обладательница цветных ногтей вернулась к столу. Одной рукой она давила картошку, посыпала ее мукой и раскатывала по столу, второй — переворачивала на сковороде готовые лепешки и мешала какое-то густое варево. — Я Даяна, мы у ванной живем.
— Э-э-э, — Огняна резко припечаталась спиной к стене, чтобы очередной взмах тесака не пришелся ненароком по ней, и сделала два шага в сторону. Даяна заняла собой всю немаленькую кухню — она катала, крутила, мыла, резала, причем, кажется, на всех столах сразу. Во всяком случае на их, втором справа — точно. Огня присмотоелась — там, на дальнем углу видавшей виды столешницы, стояла миска с пирогами под полотенцем, но дотянуться до нее через пакеты с мукой, кастрюли, яйца, куски теста и груду немытой посуды не было никакой возможности. Огромная сковорода бурлила и шипела, из кастрюли рядом валил пар. Пахло так вкусно, что у ведьмы скрутил живот.
— Вот, возьми. Соли хватает? — Даяна сунула девчонке в рот кусок лепешки, отвернулась, не дожидаясь ответа, и зачем-то упав животом на подоконник, проорала в распахнутое окно:
— АМИНА-А-АТ!
— У-у-у, — ответила Огня. Тесто было горячим, пересоленным, тонким, вкусным.
— Значит, мало, — деловито кивнула молодуха, — и перцу ещё добавлю.
Решетовская вытерла губы и трепетно уставилась на блюдо с самыми восхитительными в ее жизни лепешками. Огромные, тонкие, с зеленью, с подпалинами, с маслом, с…
— Бери, болезная, — в руках у Огни оказалась горячая миска, — худая ж ты как веник, патлатая как швабра. А че белая такая? В холодильнике жила?
— Вы стряпуха? — ведьма торопливо набивала рот, ладонью проталкивая еду поглубже. Что эта странная молодуха тараторила, Огняну не особенно интересовало. Пока кормят — по большей мере молчишь и киваешь. Стараешься быть вежливой. Последний раз так вкусно она ела до тюрьмы. До суда. Может, даже до войны. Кикиморы готовили страсть как здорово.
— Стряпуха? Это кто, повар, что ли? — широкая темная бровь подскочила и утонула в том, что Даяна по недоразумению считала прической. — Так не готовят для чужих, чахоточная ты моя. Так — только для семьи, пропади она пропадом.
— Семья пропадом? — вежливо уточнила Огня, торопливо слизывая с пальцев укроп в масле.
— Ну не повар же, — логично кивнула Даяна, — повару что — пришел, смену отпахал и ушел. А семья каждый час жрать просит.
Огня не знала, соглашаться ли ей с таким утверждением. Она есть последний раз просила у родителей года в два. По глупости. Получила по губам и больше не тревожила их. Если бы не Лада — так бы и ела одни ягоды и корки хлеба, падающие с родительского стола. Жевать Елизар Решетовский не любил, у него вечно болели полугнилые от браги зубы, и всё жесткое — корки, оленьи сухожилья, свиные шкурки — доставалось маленькой Огне.
За спиной что-то затрещало и зазвонило, на кухню, тарахтя колесами, въехала странная ржавая двухколесная повозка, замотанная ленточками. На поблекшей трубе между колес синела яркая надпись «Зайчик» непонятным усеченным шрифтом. Решетовская несколько раз перечитала надпись, складывая воедино хорошо знакомые, но непривычно написанные буквы. Верхом на повозке восседала круглая как головка сыра девочка лет трёх с такими же яркими глазами как у Даяны, и таким же неприбранным стогом на голове. Она что-то возмущенно лопотала на непонятном языке, создатели которого решили сэкономить на гласных.