— Ясь, сбегай на ту лестничную клетку, сфотографируй все, что есть. Чтоб Мирославу Игоревичу не ходить.
Ведьмак, гул в голове преодолев, собрался возмутиться: что он, дитя слабое? Прекрасно сам встанет и дойдет! Вот только жар схлынет, и пойдет. Но почувствовал, как Зоряна ему по голени тапочком проехалась, и остался сидеть. Яся кивнула, сползла со стула, пошла к двери. Вернулась, со спины поцеловала Мирослава в волосы. Снова пошла к двери. Вернулась, снова поцеловала, снова к двери пошла. Третий раз вернулась, телефон свой со стола забрала. В этот раз точно ушла. Лешак подождала, пока хлопнет входная дверь, и резво повернулась к окаменевшему надзорщику.
— Звонить в полицию? Не ушла она сама, поверьте, она б не бросила этот гребень несчастный.
На лице среднеживого Соколовича столь ясно отпечатались все его сомнения по отношению к бабским шпилькам-бантикам, что Зоряна немедленно взвилась ором до потолка.
— Да памятка гребень, этот, памятка! У всех памятки такие есть! А у душегубки вашей, судя по ее тощему мешку, в котором всего-то чашка с ложкой болтаются, только та гребенка и есть! Что непонятного? Или у вас, дружинников, все казенное? Побудка по звонку, покрывало по линеечке, жизнь по приказам? Оно и видно! Девчонка дикая, с людьми разговаривать ей — что камни в гору тащить, думает раз в день, все ждет, кто что прикажет, сама ничего не хочет. Умеет только драться и ножами размахивать!
Мирослав остановил на полпути ко рту чашку с травками и протянул ее Зоре. Проследил, как ведьма одним махом выпила, пригнулся, когда чашкой в открытое окно швырнула. С улицы раздался не то звон, не то треск — чашка явно с асфальтом встретилась. Соколович рукой ребра ноющие потер, спросил, как будто и не было ничего:
— Ещё чаю сделаешь?
Зоряна грюкнула чайником. Все ещё сердито повторила:
— Так в полицию звонить? Как там вообще ваша внутренняя боль работает? Время, место, причину смерти показывает?
— И адрес убийцы, если что, — согласно кивнул душегуб. — Лик ещё, со всех сторон, и приметы особые.
Помолчал, глядя на чайник, и неожиданно поинтересовался:
— Что, так тяжко с ней было?
Спросил, потому что вдруг понял — если б это, не дай Жива, Яся была, он, Мирослав, к Зоре бы пришел, сел напротив и ни сам не встал, ни ей не позволил, пока бы она все-все не рассказала ему про те дни, что он без Яськи жил. Что говорила, куда ходила, чего хотела, о чем просила. Подумал — вдруг Елисей тоже захочет? Что ему тогда — девок просить его принять, рассказать? Усмехнулся. Зоряна с Ясей, конечно, ведьмы воспитанные, не откажут, но Решетовская — то ещё счастье, вдруг ничего хорошего они тут за месяц найти в ней не смогли?
Лешак закатила очи горе, посмотрела на душегуба так, словно он ей предложил себе руки-ноги отрезать и Горынычу скормить. Сказала устало и зло одновременно:
— Просто, Мирослав Игоревич, ни с кем не бывает. С бражниками, с волхвами, с нашими, ненашими, ни с кем просто не было! Но, поверьте, к душегубице вашей это отношения не имеет. Я каждый день смотрела на нее и думала — чему ж вы там бойцов своих учите? Проблемы горстями собирать? О стены головами биться? Думать, их учите, думать! Думать, как жить, а не только как умирать! Решетовская могла в любой момент в любой блудняк влететь, как здесь говорят. Они вон с Яськой по одним улицам ходят. Ясна цветы приносит, а Огня — ссадины и трупы!
— Откуда знаешь? — поднял брови Мир, вспоминая Женю-наркомана. Ему-то ладно, мужики их отдела донесли. А им — неужто Решетовская сама рассказала?
Боль отпускала, понемногу, но отпускала. Холод и жар накатывали, да уже не так густо, глаза резало, да уже не так яро, голова медленно, потихоньку, но соображала.
Лешак сунула ему в руки очередную горячую чашку и снова отвернулась. Заговорила, словно не важно ей было, о чем говорит, но каждое слово как пылью выплевывала.
— Подруга того трупа приходила. Танечка. Вроде ей сказали, что кто-то из окна видел, как его порезали, а девчонка с темными волосами рядом сидела, рыдала, кричала, на помощь звала. Вот Танечка ходила по всем домам на улице и просила его слова последние. Пьяная была.
Мирослав усмехнулся, подивившись, как они с бражницей-Танечкой похоже думают, оказывается. Старшая ведьма обняла себя руками и раскачиваться начала — из стороны в сторону.
— Я потом дни сверила, пятница была. Вика у нас по пятницам убирает, а у нее идеал чистоты — это палата лекарская. Кровь Решетовская на занавеске в ванной в тот день оставила. Там шторка вечно заворачивается, мазнешь — не заметишь. И сама Огняна была как мешком ударенная. Я Яське сказала. Она вашей душегубке пироженки таскала потом неделю, говорила — сладкое помогает. Но, видимо, не угодила. Не брала Огняна Елизаровна из рук предательницы угощения.