Зоряна крутанулась на табурете вокруг своей оси и, не меняя голоса, поинтересовалась:
— Мирослав Игоревич, что нужно сделать, чтоб к нам больше никого не подселили?
Соколович на вдохе поперхнулся. Вот же ж занятная ведьма. И почему он раньше с ней нормально не разговаривал?
Старшая снова обняла себя за плечи и снова прищурилась:
— Нам с Ясной никакой бражник, или, спаси Жива, душегуб в соседях не нужен. Нет, — махнула Лешак распахнутой ладонью в сторону Соколовича, — вы сейчас не говорите, сейчас у вас других дел по макушку. Просто помните, и дайте знать, что от меня требуется. Если нужно — продать что найдется, — на миг Лешак погрустнела, взъерошила стриженые волосы и тут же продолжила:
— Не хотелось бы, но продам. Спокойные ночи важнее памяток. Обещаете?
Мирослав кивнул, крутя чашку по столу. То память, которую не тронь грязными душегубскими руками. То продам память, чтоб взятку дать. По женщинам бы инструкцию кто написал. Озолотился бы…
Мысль пронеслась — что-то он вспомнить должен. Что?
— Мир? — рыжая бесшумно просочилась в двери, усадила душегубу на колени Яшку, положила на стол телефон с фотографиями. Устроилась на стуле, снова с ногами, подбородок на колени. Заговорила почти спокойно:
— Мир, тебе когда плохо стало? Ну, по времени? У вас там шкала от двадцати минут до часа, да? Час — это самое суровое ваше наказание. Если осужденный решил сам умереть, а вы недоглядели. Пункт 6 указа 45/7 числа… седьмого, месяца двенадцатого, года… Нет, год не помню, — вздохнула она и снова схватилась за косы.
Лешак немедленно снова вскинулась, чуть не закричала:
— Яся, что за чушь! Да я скорее в снег летом поверю, чем в том, что Решетовская самоубилась!
Соколовича как снова в Огненную реку швырнули. Права, Яся права. Но это секретный указ, для надзорщиков только. Откуда она знает?
— Граница, Зорюш, — неожиданно громко и четко ответила Полянская, и старшая ведьма вдруг обмякла и снова за пальцы в перстнях схватилась. Рыжая меж тем в струнку вытянулась и заговорила ровно, четко, как на занятиях:
— Коль вздумает осужденный пересечь Границу города, смерть его ждет мучительная — дышать, смотреть, говорить, шевелиться не сможет. И будут его будто резать ножами раскаленным, протыкать копьями ледяными и бить палицами шипастыми, пока не умрет от разрыва сердца. Указ тридцать первый, день первый, месяц первый.
Скривилась, замолчала, рот зажала ладонью. Заговорила почти сразу, но уже потише, будто ее трясло всю. Зоря на неё не смотрела, кольца перебирая.
— Нам это сразу после приговора зачитывали, помнишь? До сведения доводили. Конечно, Огняна не сама, понятно, что ее из подъезда вытащили и отвезли зачем-то. Просто нашим-то законам все едино, как ты к Границе попал — сам или затолкали, или перевезли. Переступишь хоть одной ногой — умер, родимый, не выдержал боли. А раз знал, что умрешь, но все равно пошел, значит, хотел умереть.
— Ты-то откуда знаешь? — тихо спросил долго молчавший до этого Соколович. Очень тихо спросил, и Лешак сама не поняла, почему в стену спиной от того голоса впечаталась. Полянская покраснела сразу, волной, потом такой же волной побледнела.
— Учителя хорошие были, — пробормотала рыжая, отодвигаясь от душегуба вместе со стулом.
— И чему они тебя выучили? — ещё тише поинтересовался Мир.
— Много чему, и о том рассказывать не желаю, — неожиданно твердо ответила Ясна. Повернулась к Зоряне и продолжила:
— По времени, в принципе, подходит. Ее куртка в целости в нашем-то подъезде не больше получаса продержалась бы, быстро к рукам прибрали бы. Это еще очень повезло, что ты рано с работы ушла. Пришли бы вечером — концов не нашли. А от нашего дома, до края города на машине минут пятнадцать-двадцать, точно тебе говорю. Но это, правда, если водишь быстро.
Соколович открыл, было, рот, чтоб спросить, когда его Яся водить научилась, а коль не умеет, кто это ее к Границе возил. И, главное, зачем. Но спросить не смог, только посмотрел чуть ли не жалобно. Яська снова скривилась, отвела глаза, стиснула зубы. Потом вздохнула, сказала отчаянно-весело:
— Вы, Мирослав Игоревич, не первый у меня надзорщик. А первый очень законы любил, и просвещать своих осужденных старался как мог. За то, что хорошо урок выучила проявлял щедрость и понимание — водички давал попить. Две ложки за указ, три за статью из уложения, а уж если свод законов наших с датами наизусть расскажешь — хлебушком покормит.