— С-л-л-л-уж-ж-ж-ивый, — неожиданно рыкнул Воробей.
— А ты чего, друг любезный, в клетке сидишь? — Зоряна пальцы в замок сцепила. Подумала, что сейчас в морги нужно звонить, и что им говорить? У вас там, часом, труп девчонки двадцатилетней не лежит? Красивая, брюнетка, труп свеженький. Только сегодня убили, ну час как будет. Почему убили? Да потому что дура эта девчонка!
— Не пойму, — Яся снова схватилась за косы, — не пойму, глупость какая. Зоря, я к соседям схожу.
И кинулась из комнаты.
Лешак вздохнула, притянула к себе мобильник, вошла в интернет. Лучше она с больниц начнет. Соколович, чай, не Перун, ошибиться все могут!
Полянская вернулась часа через два. Еще из коридора услышала, что у Даяны гости — у двери гора обуви чуть не по пояс, в комнате вопят непонятно, но явно радостно, на кухне Даяна с дочерьми что-то печет. А еще в коридоре Зорю услышала — та кричала так, что ее и гостям даяныным, наверное слышно было. Кричит, хорошо, кивнула Яся, главное — не поет. Толкнула дверь в комнату. Выхватила у подруги трубку, в которую та уже рычала:
— Ну что вам, сложно посмотреть? Да не знаю я, какие особые приметы на теле! Просто посмотрите — короткие темные волосы, карие глаза…
— Добрый день, — защебетала Полянская, отталкивая Зоряну от стола и забирая телефон. — Простите мою сестру, простите, она не хотела быть с вами грубой. Волнуется, переживает, забыла. Да, конечно. Согласна с вами, конечно. Шрамы. На груди большой, на руке, под скулой…
Лешак рванула едва живую, дребезжащую оконную раму, рубанула ладонью по рычажку чайника. Взялась за чашку, отставила, взяла другую, переставила. Подумала, что больницы закончились, морги закончились, значит, лежит Решетовская где-то в овраге, на нее листики падают.
— Зоря, — рыжая закончила разговор и сидела на койке, бессмысленно перекидывая из ладони в ладонь яблоко, которое не собиралась есть, — ты сейчас что о ней думаешь?
Попугай на шкафу снова сунул голову под крыло. Зацарапал когтями по фанере. Яся едва удержалась, чтоб уши не зажать, так у него гадостно это вышло.
Зоряна взяла в руки очередную чашку. Опять покрутила. Села. Встала. Закружилась. Остановилась. Отвернулась от Яси и заговорила как-то очень яростно:
— О, Жива, как же меня эта Решетовская раздражала! Ничего, ничего вокруг себя не видела! Месяц здесь провела — книжек в руки не брала, с людьми не общалась, в город гулять не выходила, почитай, ни с кем не разговаривала! Ладно мы — мы преступницы позорные! Но нами же мир не заканчивается! Смотрит так, словно только и ждет, когда я ей крикну: упал, отжался! Мозги ж есть, почему сама не думает? Принесла ей краски от Светки — не надо, зачем. Приволокла от Марины велосипед — что за повозка кошмарная? Попросила Вику ей город показать, коробку конфет ей отволокла, чтоб та душегубке нашей «Песнь Велеса» читала, пока таскать за собой станет! А Решетовская? Не хочу, не стану. Сядет, глазами в этот шкаф вцепится и не шевелится! Как, скажи мне, как так жить вообще можно?
За стенкой грохнула посуда, потом смех, потом музыка. В дверь затарабанили, Яся пошла открывать. Средний даянын сын просил лук. И еще соль. И еще сахар. И яйца, если есть. Родня в гости пришла, праздник, мама торт печет.
— Лу-у-у-ук на то-о-р-р-р-т! — скривился выглягувший Воробей и снова убрел в клетку.
— Ей же двадцать лет, уже не маленькая, — объясняла подушке Зоря, — у меня сыновья в десять лет нормальнее были! Да, понимаю, все понимаю, где родился, где учился! Потому и злят меня эти дружины с воеводами! Ну нельзя же девчонок брать с колыбели и воспитывать так, будто вся жизнь — стан этот душегубский!
В дверь снова грюкнули. Даянына Ксанка попросила молоко. Музыка за стеной звучала все веселее. Воробей выполз из клетки, ушел на подоконник и задолбил клювом рассыхающуюся раму.
Зоря уткнулась в подушку и заплакала. Яся заползла на койку, легла рядом, обняла. Вспомнила, что у подруги сыновья. Старший Игорь. Младший Глеб.
Лешак рывком села на постели, сбросила Яськины руки, засмеялась странно-ласково. Глаза красные, волосы всклокоченные, губы распухшие. Рявкнула:
— Воробей, хватит раму долбить! Мы и так зимой тут все околеем!
Вскочила с койки, руки раскинула, стала кружиться — не быстро, чтобы пальцы не бить, а говорить продолжала. Слова как выстреливали — то тише, то громче.
— Ты же знаешь, Яся, я всегда за землю родную. Клянусь, всегда! И тогда была, и теперь, хотя, посмотри, что эта земля с нами сделала. Но зачем же из пушки палить по воробьям? Палить можно, конечно. Но ведь куда лучше ее с разумом использовать!