К чему-то такому Елисей был готов ещё с той минуты, когда понял, что добром она с ним не поедет. Решетовскую вообще крайне сложно было заставить что-либо делать. А уж гнев смирять она и вовсе никогда не пыталась. Связывать её, конечно, было последним делом, но с этой станется выскочить из машины на всем ходу, а времени на объяснения у него оставалось всё меньше. Мирослав уже должен знать о похищении и броситься на поиски.
— Я могу очень много тебе рассказать о том, почему тебя убьют, если ты останешься, — начал душегуб, вырулив снова на дорогу под обиженное сопение Решетовской. — Но давай мы хотя бы спокойно доедем до места. Я не слишком хорошо вожу, а ехать нужно быстро. Ещё и дождь этот, — он выдохнул. Дёрнул подбородком, покосился на Огняну. — Огня… Ты мне веришь?
— Зато ты мне — нет, — колко ответила Решетовская, показывая перетянутые ремнем руки. Елисей сделал как-то очень хитро, пропустив петлю ремня через пряжку, и теперь, чем сильнее Огняна тянула, тем туже затягивала.
Он неопределенно дёрнул плечом, но переубеждать не стал. Ведьма и так знала, что слова её далеки от истины. Разобиделась, конечно, но не то, чтобы намертво. Елисей, ещё раз покосившись на неё, вздохнул.
Иначе он представлял себе их побег, но когда это с Огней было легко? Не переделать ежа в белку, как ни старайся. Ни одна волшба не поможет. А он, между прочим, теперь и вовсе — без всякой волшбы. На одной силе воли, которая единственная ещё могла справиться с высасывающими мозг сомнениями.
На дорогу, Елисей, смотри на дорогу. И краем глаза — на душегубку свою. Сам учил, сам знаешь — в любой миг что-то вытворить может. Ни о чем не думай. Мысли сожрут тебя. Сомнения одолеют. Думал — легко без волшбы?
Огняна отвернулась от него, так-сяк устроив связанные руки и ноги, смотрела в окно на мелькающие деревья. Молчала. Думала. Елисей не мешал ей, сосредоточился на управлении машиной. Но замки все равно заблокировал — вспомнил, наконец, как это делать.
Пусть её. Успокоится, примет. Не его, так свободу свою. А он…
Он был уверен, что небезразличен Огне, последние лет пять. Не любовь ещё, конечно. Что может знать о любви маленькая девочка, которая росла сначала на одиноком хуторе в семье бражников, а потом — в стане душегубов, где за милование можно было и исключение схлопотать, не говоря уже о косах обрезанных? Это он за ней шагал — как в омут. Она же — и думать не думала. Ничего его маленькая Огняна не знала о любви. Не понимала. Не ждала её и не желала. Елисей же был убежден — она его полюбит. Однажды.
Юнка Решетовская, конечно же, понимала, что забота, и дружба, и защита наставника — это о большем, нежели о ратном братстве. Но воли ему не давала, от взглядов, когда он стал позволять себе взгляды, — отворачивалась. Да, шла к нему, стоило позвать, и верила ему как богу, и в него верила как никто. Была Елисею наперсницей, соратницей, первым другом. И тогда он видел в этом всем обещание.
Теперь же, лишенный волшбы и потому поедаемый сомнениями, ведьмак не находил ни одного подтверждения, что люб ей.
Ни единого. За все пять лет.
Он и целовал-то её всегда сам. И решал сам. Обещал. Она останавливала, а он обещал и говорил, уверенный, что нужен не только как друг и соратник, что однажды, уже совсем скоро, он всё-таки получит её сердце. Теперь же Елисей сотворил такое, что прощают только любимым. И пусть не было у него иного выхода, кроме как тащить её силой, уверенности это ему не прибавляло.
На дорогу, Елисей Иванович, смотри на дорогу. Не смей ни о чем думать. Потом. Всё потом.
— Развяжи, руки затекли, — попросила Огня через несколько часов, трудных для них обоих. Голос её на этот раз был спокоен, даже добр.
Елисей покосился на неё недоверчиво. Успокоилась? Перезлилась? Поняла, что он прав? Огняна всегда, когда отходила, делала вид, будто ничего не случилось. Даже когда в очередной раз наставляла синяков Ратмиру, не умевшему сдержать острый язык, через час могла как ни в чем не бывало поделиться с ним бубликом — ни раскаяния, ни сожалений Огняна Елизаровна не показывала вовек. Пока она молчала, сидя связанная рядом с ним, Елисей то и дело смотрел на свою душегубку и с облегчением подмечал — сначала губы расслабились. Потом перестали злиться глаза. За ними — руки более не дёргали раздражённо ремень. Дольше всех не сдавалась спина — она была ровной несколько часов, а потом как-то не сразу, но округлилась, расслабилась. Огня о чем-то думала, принимала какие-то решения, и Елисей молился, чтобы доверие к его словам о том, что в каземате её убьют, перевесило всю Огняныну жертвенность.