— Я накупил еды, чтобы мы могли не выходить, — Елисей вынул связку ключей, вспомнил, который от дома. Открыл замок, пропустил Огняну внутрь. — Шторы не открывать, из дому не выходить. Мир неплохо видит даже ночью.
В темной прихожей Огняна обернулась и тут же зажмурилась, когда Елисей ударил по выключателю, и свет заполнил небольшое помещение.
— Он волколак, что ли? Или характерник? — спросила Огня, не сдержав любопытства. Елисей закрыл двери, из предосторожности оставив ключи в замке. Повернулся к Решетовской, улыбнулся.
— Нет, не совсем. Мир по своей воле оборачивается в птицу, орлана.
Характерники в птиц не умели.
— Это ж…
— Как Финист покойный — в сокола, совершенно верно, — ответил ей Елисей Иванович точно таким же тоном, каким хвалил в стане свою лучшую юнку. — Мирослав — его незаконнорожденный сын.
Елисей сбросил ботинки, прошел в гостиную и включил свет. В дереве и шкурах, с низкими диванами и столиками, гостиная была чем-то похожа на дома охотников, в которых они, случалось, останавливались в войну.
Огняна прошла за ним, оглядываясь.
— А как же отчество? — спросила она, задергивая по его молчаливой просьбе тяжёлые шторы на двух больших окнах. — Он же вроде Игоревич.
Елисей нашел за книжным шкафом (образованные здесь, видать, охотники останавливаются) регулятор отопления, включил. Сбросил на диван куртку, остался в тонком сером свитере. Решетовская наоборот, стянула с того же дивана толстый плед, завернулась и подсела к камину, который разжигал Елисей. Прямо на пол села, как у костра.
— Игоревич, конечно, — подтвердил душегуб и сунул под дрова несколько листов найденной на столике газеты — бересты здесь не водилось. — Это не то по брату его матушки, не то по отцу… Там у Финиста с Марьюшкой долгая да сложная история была. Только обеты принести они так и не смогли. Жили… — Елисей запнулся. — Ну просто жили. Как…
— Как мы будем? — спросила Огняна прямо, и Елисей отвел глаза.
— Тебе делают документы ненашенские. На чужое имя, — ответил он, взял с каминной полки длинные красивые спички. — У меня есть, давно уже.
Огонек пополз по дровам, и в гостиной запахло домом. Елисей выровнялся и теперь смотрел на неё сверху вниз. В его душе взметнулось крыльями смятение, но он нашел в себе силы сказать:
— Мы сможем пожениться как ненаши. Это вполне законный союз. А вот обеты принести по обряду не выйдет, волхвов здесь нет, — объяснил он и напрягся, ожидая её ответа.
Огняна подумала, медленно кивнула. Не совсем ясно, что это значило: не то согласна со всем, не то просто приняла к сведению. Ведьмак не торопил её — пусть думает. Не простые вещи он у нее требует. Она в своем праве.
Огонь затрещал яростно, стало жарко. Как-то сразу и вдруг. Огня посмотрела снизу вверх на Елисея тем новым взглядом, который он впервые увидел у нее несколько часов назад, когда душегубка простила его. Глубокий и горячий, нежный и уверенный. Любящий. Дыхание остановилось где-то в груди Елисея, в самой середине. Огняна улыбнулась несмело, поднялась, оставляя плед на полу, и сделала шаг. К нему.
Он видит это или хочет видеть?
Решетовская опустила глаза, вздохнула судорожно. Не поднимая глаз, стянула через голову толстовку, кинула к пледу. Осталась в черной майке и форменных штанах — как для волшебной, почти нагая, и шрам от шеи вниз, длинный, некрасивый. Подняла испуганные глаза. Последний раз она боялась Елисея, когда он поймал её за руку на лесной дороге.
Огняна смотрела на ведьмака не мигая. У неё подрагивали губы и веки, и она больше не могла себя заставить сделать ни одного движения. Елисей выдохнул коротко, но глаз не отвел. Будь на нем сейчас витое колечко, он ни на миг не сомневался бы, теперь же замер каменным идолом. Огня шла к нему сама, отважная. Девчонка, которую он полюбил восемь лет назад. Сумасбродная юнка, на которую смотреть нельзя было, не то что пальцем тронуть. Лучшая его душегубка, которую не уберег в войну. Женщина, которую он слишком долго ждал, и которую оплакивал год. Все лики Огняны Решетовской слились в один, когда Елисей отмер, шагнул к Огне, плечи обнаженные руками ухватил. Одними глазами спросил — уверена?
Она не была уверена. Совсем не была, но сейчас делала самую правильную вещь на свете. Огняна кивнула. Едва заметно, очень медленно. Глаза закрыла, будто в прорубь нырять собралась. И Елисей сломался.
В спальне на мансарде горел светильник — ярче, чем хотелось бы Огняне, но тусклее, чем нужно было Елисею. Он все целовал её шрамы, чувствуя жгучую вину за каждый из них. Не так должна выглядеть её кожа, и не должно быть ранней проседи в темных волосах, и горя в уголках темных глаз.