Его шрам на боку — тот самый, от раны, что верные ему ведьмы вылечили в ту страшную зиму, грубый и неровный, Огняна случайно нашла, проведя ладонью по телу Елисея. И влажные глаза, от истомы прикрытые, распахнула широко. Воспоминание о том дне, одно на двоих, вдруг откатило обоих назад, в то время, когда между ними ещё не было никаких разлук и непониманий, когда от их решений не зависела судьба волшебного мира, когда нужно было только протянуть руку, чтобы коснуться друг друга. Огня долго смотрела в светлые глаза Елисея, а потом шею его руками порывисто обвила, голову в спутанных светлых волосах к себе преклонила, сама к телу его горячему прильнула, прижалась жарко и не отпустила.
Потом они смеялись, выуживая из холодильника бесконечные яства, которыми Елисей забил полки так плотно, до самого верху, что и вытаскивать-то было сложно.
— Умеете вы к осаде готовиться, Елисей Иванович, — приговаривала Решетовская, кормя наставника бутербродом с красной рыбой.
— Ты кладовую ещё не видела, — согласился он и усадил душегубку себе на колени, и долго целовал, забыв о еде, упиваясь её губами и восторгом завоевателя. Бесы в его голове молчали.
В кладовой, помимо поистине стратегических запасов консервов, круп и муки, обнаружилось вино, вполне себе сладкое. С вином Огня не умела справляться ещё, и потому отказалась. Напоила счастливого Елисея, заставила его поесть по-человечески. Уложила уставшего душегуба спать, устроившись у него под боком. Ведьмак сгреб свое счастье в охапку, да так и уснул. Елисей устал и совсем измаялся, и эта ночь была для него первой по-настоящему спокойной за последние два года. А тут — давно желанная женщина, тишина надёжного дома, вино и еда. Он расслабился. Будто вынул из себя державший его много лет остов.
Елисей проснулся затемно — за плотными шторами ещё даже не начинало сереть предрассветное небо. Так и не снятые с вечера часы показывали начало пятого утра. Огни рядом не было. Однажды он уже просыпался так, с пустотой у того плеча, где намедни лежала Решетовская. Дурное то пробуждение случилось, жуткое. Теперь, правда, всё было совсем иначе. Нет войны, и враги оставлены с носом, а они вдвоем, пусть без родины и волшбы. Плевать, выживут. В конечном итоге — разве не справедливая цена за то, чтобы быть живыми и быть вместе?
Елисей оделся и спустился вниз на поиски Огняны.
Тихо. Ни в ванной, ни на кухне, ни у погасшего камина её не было. Он ещё лелеял надежду, что Решетовская выскочила во двор вопреки его запрету. Мало ли. Случается. Не от хорошей жизни поночи из мужских постелей бегут.
На диване лежала газета — другой бумаги она не нашла. Поперек печатных строк было выведено красивым полууставом: «Противъ воли нiкого нѣльзя спасти».
Елисей выругался, схватил ключи от машины и бросился в погоню.
Глава 32. Стол
Была уже ночь, когда серый от усталости, пропахший табаком Соколович толкнул дверь в каземат и запнулся на пороге. Посреди комнаты красовался казенный стол, ранее сосланный в дальний угол. Под столом, на холодном полу, раскинув в стороны руки и косы, лежала Яся. Пальцами водила по доске, что над ней нависала, и ласково спрашивала:
— А сыра хочешь? Есть с белой плесенью, есть с синей. И булка есть. С вареньем. Какое любишь?
Зоряна сидела на койке, до ушей завернувшись в одеяло, и хмурилась на Воробья. Попугай лапой старательно отпирал и запирал дверцу в клетке.
Рыжая выкатилась из-под стола Мирославу под ноги. Уцепилась за его пояс, встала. Зашептала, на рассохшегося уродца оглядываясь:
— Тебя спрашивал уже трижды. Мне кажется, он устал и нервничает. Может, голодный? И я все не пойму, какой именно досточкой разговаривает. Но точно не правой ногой. И не ящиком. И не столешницей.
Соколович хмыкнул, опустился на койку Решетовской — она ближе всех к казенному столу оказалась. Ответить не успел. И удивиться такой непривычно живой Ясе — в сотый раз за последние недели! — тоже не успел. Стол снова загрюкал, скрипнул, фыркнул и рявкнул с раздражением:
— Так что, Мирослав Игоревич? Каким твой ответ будет? Что мы у костерка по вечерам любили?
И выплюнул три миски, в которых плескалось что-то свекольного оттенка и мерзкого запаха. Ложек не дал.
— Чего ты нас такой гадостью-то кормишь? — обиделась Ясна. — А я тебе еще сыр предлагала!
— Ду-у-у-р-р-рдом! — не выдержал Воробей сердито.
Надзорщик подошел к столу, постучал как-то затейливо и вежливо ответил:
— Здоров будь. У костра душегубского мы кашу с коноплей очень уважали.
— Оно и видно, — буркнула Зоря, стягивая с шеи одеяло. — Откушает парень миску-другую конопли вечерком, и пойдет со столом поболтать. Ненашей сюда, им бы понравилось.