Соколович непонимающе повернулся к старшей, но та отмахнулась — не понимаешь, тебе же лучше. Дальше беседуй, не отвлекайся. Зачем тебе знать, что эти неволшебные с мирной травой придумали, неучи.
Стол задумчиво покхекал, будто коноплю ту вспоминал, после чего перешел на деловой тон:
— Мир, у тебя подопечная сбежала.
Мирослав зачем-то дернул Ясю за руку, осмотрел с ног до головы. Перевел взгляд на Зоряну. Та кивнула, с койки встала — мол, вот она я. Мирослав и ее оглядел на всякий случай. Недоуменно нахмурился в сторону казенного страшилища.
— Не понял тебя.
— Решетовская Огняна Елизаровна, душегубица, — буднично сообщил стол.
Надзорщик устало отмахнулся от стола рассохшегося и сел рядом за стол шахматный. Стягивая куртку, кинул сквозь зубы:
— Она не сбежала, она умерла.
— Да? А у меня тут видна живехонька. Спорить будем?
Соколович швырнул куртку на пол. Попугай метнулся из запертой клетки. Зоря села обратно на койку, потянув за собой Полянскую. Ясна прижала руку к губам, словно хотела что-то сказать и не могла.
— Где ты ее видишь? — хрипло поинтересовался надзорщик, немедленно каменея на манер половецких статуй.
— Миросл-а-а-а-в Игоревич, — укоризненно протянул стол.
— Сколько ты сможешь? — Соколович заговорил чуть не просительно.
Стол вздохнул, будто извиняясь.
— Тебе, Мир, могу долго. Да вот только сменяюсь завтра в полдень.
— Спасибо, Ивор, — душегуб прикрыл глаза.
Рассохшиеся доски щелкнули, стол снова фыркнул.
— Мирослав? Скажи, что за кашу я не отвечаю, самого на работе такой кормят. Так что сыр заплесневелый пусть не предлагает впредь, обижусь.
— А варенье? — весело блестя глазами, спросила Яська, вырываясь из крепких Зориных руки и подходя к столу.
— Абрикосовое, — снизошла казенная мебель, — и булку тоже.
Рыжая умчалась на кухню, через секунду вернулась с банкой, ложкой и булкой. Добавила салфеток, яблоко и наливки налила. Все на стол пристроила и крикнула:
— Спасибо!
Повернулась к Зоре с Миром чуть ли не торжествуя:
— Все правило, он её увез!
— Кто? — чувствуя, что голова сейчас разорвется, спросила Лешак и снова схватилась за одеяло.
Замоталась повыше и поглубже. Она смотрела почему-то на Соколовича, не на Ясю. Смотрела на него и мечтала, чтобы мысли перестали вопить в голове дурными голосами. Зоря и радовалась, что Огняна живая, и злорадствовала — не все тебе, Мирослав Игоревич молчать и притворяться самым знающим. Вон как ошибся, в мертвые девчонку записал! И сомневалась — она ведь сама видела, как душегуба корежило. Это вам не колика и не аспид покусал. Так что? Где? Как? Зачем? И почему Яська такая счастливая, а надзорщик — будто сейчас меч возьмет и крушить все пойдет направо и налево?
Полянская меж тем нырнула в огняныну тумбу, кинула на шахматный стол кошель — дорогой, вышитый, со ставом. Заговорила как запела, никогда Зоря ее такой не видела. И Мир не видел, давно не видел. Даже на пальцы её посмотрел в который раз — нет ли там колечка витого.
— Высокий, плечистый, волосы светлые, длинные и распущенные, красивый, юркий, сразу видно, что богатый, хоть в дранине придет! — повернулась к душегубу. — Я и став на кошеле давно узнала! Но тогда подумала — может, срезали у княжича? Это ведь Глинский, да Мир? Глинский Елисей Иванович. Воевода, душегуб, герой, наставник. Мы у толмачей всех княжичей этих учили, с именами, родней и печатками их семейными! А Огнянино дело-то было громкое! Как же, Решетовская, лучшая душегубка дружины Елисея Ивановича! У нас ещё охранники в каземате вечно злобствовали: о, как же так, прославленный воевода, а таких кошмарных душегубов готовит! Недосмотрел, недоучил, недодышал!
От Полянской волнами летела такая радость, что Зоряна тоже невольно улыбнулась. Снова перекинула глаза на Мирослава, снова удивилась. Живая же! К лешим все, главное, что живая! Хоть моргни, если улыбаться не можешь!
Ясна порхнула за шахматный стол. Видеть одновременно и Мира, и Зорю не получалось, она головой крутила, косы прыгали. Одна — так вообще расплелась, давно ещё, пока рыжая со столом болтала.
— Про Глинского мне соседка рассказала. Ну та, с третьего этажа, которая коктейли любит, по подъезду вечно собирает то, что обронили, и всегда у глазка дверного службу несет.
— Пьет, курит, ворует, подсматривает, — наложила пробу здравого смысла Лешак.
Но казалось, что ничего не испортит рыжей настроения: