— Глинский. Любит. Просил присмотреть. За месяц, что зелье действует, обещал придумать, как свою Решетовскую вытащить. Я ждал — он в суды пойдет, к волхвам, к друзьям своим богатым, приговор обжаловать станет, может, мзду даст. Кто ж знал, что божедурье это… — вилка в руках у надзорщика занятно выгнулась.
— Зато, смотри, все получилось! — воодушевленная Яська разделила апельсин на три части — себе, Зоре и Воробью. Рядом с Мирославом положила яблоко. Снова схватилась за косы. Повторила торжествующе и растерянно одновременно:
— Получилось! Только не пойму, как… Не мог же он ее оживить? Живая вода не для того, же, правда, Зорь? А больше и нет ничего, даже близко…
Зоряна, наверное, уже в тысячный раз за этот день, медленно, по одному, стягивала кольца с пальцев, чуть не зверея от злости. Ей же только сейчас в голову пришло! Черти бы побрали этого Глинского! Если она права, то воевода первым такой эксперимент провел, о котором лишь мечтать можно! И сбежал, пригоршню ежей ему в сапоги! Скотина, вот же какая скотина! Как теперь узнать бы — про воду эту, и про то, как действует, что сам убиваемый чувствует, как долго все продолжается, чем потом аукнется? Да чтоб ему, душегубу тупоголовому!
— Оживляет, Ясь, — устало ответила Зоря подруге. — Оживляет, но только, если убили мертвой водой.
— Мертвой? — удивился Мирослав, — Это ж сказка.
Лешак открыла рот, чтоб напомнить надзорщику сказку про Финиста с его перьями, но рукой махнула. Мало ли, вдруг у него это тайна великая. Сказала с насмешкой:
— Ты, Мирослав Игоревич, из шкафа выходишь, в колодец прыгаешь, на простынях волшебных спишь, живую воду раз в месяц в казарме получаешь, за работу вредную. И не жалуешься. А мертвая вода тебе, значит, сказка?
Лешак потерла пальцами виски, пояснила устало:
— Есть мертвая вода, есть. На реке Смородине, у Горыныча под замком. Дает по капельке, и лишь тем, кто ему понравится. Я вот в свое время выпросить не сумела.
— Вот не зря я эту вашу смородину не люблю, — буркнула Яська, скармливая взъерошенному Воробью сыр. — Гадость редкая.
Мирослав достал из кармана рацию, щелкнул кнопкой:
— Витя, как там?
Через треск и поскрипывание услышал в ответ:
— Закругляемся, Мир. Ночь в разгаре, ребята устали, девки твоей нигде нет. Давай завтра по светлому.
— Нет, постой. Постой, пожалуйста!
Ведьмы головы вскинули — Соколович не то что просил, он умолял просто. Яся нахмурилась: «Что случилось?» Зоря умилилась: «Ну, надо же! И это умеет!»
— Слушай, — в рации перестало щелкать, и теперь было ясно, какой усталый голос у этого Вити, — у меня у дочки день рождения, может, хоть на ночь поцеловать успею. Ну не денется никуда твой труп до утра, поверь на слово.
Мирослав скрежетнул зубами так, словно хотел стереть в пыль. Сказал, как булыжник на стекло уронил:
— Вить, она живая.
— Твою ж… — ругнулся Витя в рации. Помолчал. Спросил уже иначе, строго, деловито. — Где искать?
— Область. Точнее не скажу.
— Тебя подобрать?
— Не надо, — мотнул головой душегуб, — я сам скоро буду. Только координаты мне пришли.
— Мир, ты что? — Яся смотрела на Соколовича с удивлением. — Что ты? Дай им уйти! Лучше с родным человеком, чем здесь, под нашими запретами вечными. Там не стой, туда не ходи, сюда не смотри! Это нам бежать толку никакого — денег нет, помощи нет, не спрячемся. Глинский богатый, у него таких проблем не будет!
Мирослав смотрел сквозь Ясю и чувствовал темную, ярую злобу. Она поднималась волнами и била, била, била. В глаза, в виски, в горло, в руки. Кажется, никогда еще не был он так зол. На всех и вся. На Елисея, за то, что он такой идиот. На Решетовскую — угораздило ж ее связаться с этим божедурьем княжеским! На Ясю, за то, что она, как раньше, думает, что все счастливо сложится. На Зоряну, которая, похоже, ей поверила и уже не выглядит так, словно ею полы всю ночь вытирали. Но больше всего злился на себя. За то, что устал, и нет у него ни сил, ни времени сейчас думать, как бы по-ласковей Ясне объяснить, что дура она набитая. Знает ведь осужденная Полянская этот указ. Не мог бывший надзорщик ей им в глаза не тыкать.
— Ясь, — тихо спросил душегуб, — а ты помнишь положение номер сто сорок, день пятый, месяц второй? Только надзорщикам, для ознакомления?
Зоряна, округлив глаза, смотрела на душегуба. Так вот ты какой, друг мой любезный? Да как ты смеешь, да что ж ты делаешь? И чем ты ее бывшего надзорщика теперь лучше?
— Это про батоги? — беспечно отмахнулась Яська, хватая чашку. —
Там еще было…