Бац! Чашка полетела на пол. Не разбилась, покатилась по многострадальному ковру, ударилась о ножку казенного стола, пропала. Полянская медленно осыпалась на пол. Поглядела на Мирослава дикими глазами. Тот кивнул.
— Дура я, — прошептала Яся, — какая же я дура…
И заплакала. Сразу. Навзрыд. И Мир не встал, чтобы утешить.
— Яся? Яся! Что? — чуть ли не закричала Зоряна, которая по пальцам могла посчитать те случаи, когда видела, чтоб подруга плакала. Обижалась, замыкалась, уходила, язвила — да, всегда да! Но плакать?
— Нас отслеживают по нашим снам, Зорюш, — рыжая смотрела теперь как Мир — безнадежно, черно и тускло. — Ей только покажут, как тут же налетят надзорщики на аспидах. Не наши, нет, — она кивнула на Мира, — другие какие-то у них там, высшие что ли… Или не надзорщики, а волхвы. Леший их разберет, не помню я уже.
Помолчала и так же тускло продолжила:
— А суда не будет, приговор сразу исполняют. Глинский не знал, конечно. Потому и зелье оставил. Оно в тумбочке у Огни стоит. Не найдет ее Мир до того, как покажут — повесят. Ближний сук, веревка без вощины.
— Чем помочь? — спросила враз почерневшая Лешак, глядя на надзорщика.
Соколович пожал плечами. Встал, натянул куртку, пошел к выходу. У порога обернулся и прежде чем понял, что говорит, попросил:
— Помолитесь.
Найти тело — задача не из простых. Найти живую душегубку, которую, похоже, против ее воли, уволок Глинский, ещё труднее. Может, он её и силой тащил, да вот, когда Решетовская в себя пришла, вполне могла решить с ним остаться. А что терять-то? Про виселицу не знает, а без этого в словах Полянской смысл есть. Глинский в ненашинском мире свой, поедет, куда пожелает, сделает, что захочет. Кольцо он, поди, снял, чтоб не выследили. Так Елисеюшка и без волшбы обойдется — деньги при нем, документы обоим сделает, а дальше — ищи-свищи в поле.
Спускаясь во двор, Мирослав думал, что надо бы Ивора отблагодарить — приятель все что мог — сделал. Невернувшихся в казематы к комендантскому часу осужденных столы казенные отмечают, и весть следящим перекидывают. Опоздание к указанному времени полагается побегом, а за побег и правда — сверх-вышка. Но только если надзорщик сразу сообщит, и беглеца искать кинутся. Если промолчит, да следящего попросит, все обойтись может, коль вернется осужденный. Повезло, что Ивор сегодня на дежурстве был. Может, и обойдется все, может, найдет Мирослав Игоревич Елисея Ивановича. Найдет. И придушит к чертям!
Мир вытянул руку — не дрожала. Ударился оземь, взмыл в небо. Напоследок подумал — смешно. Яблочко наливное, что по блюдечку золоченому катится и показывает все, что попросишь, наверняка у Глинского было где-то в закромах. У них-то ни в казармах, ни в дружине не было. Разве что у воевод, да нет у него воевод, к которым прийти с таким можно.
Яся рыдала в ванной. Громко, дико и отчаянно. Не дошла до своего любимого подоконника на черной лестнице, не заперла дверь, даже воду не включила, чтоб приглушить свой плач. Зоря тут же в ванной пила. Попросила у Тефа коньяку, показала его подруге. У них договор был: наливка, вино — это для Зоряны Ростиславовны всегда пожалуйста. А вот ежели во что покрепче вцепится — не больше трех рюмок, следи за тем, Полянская. Полянская следила. Даже сейчас следила, слезы по щекам размазывая.
— Кошмар это для нее будет, Зорь, кошмар же! Дай Жива, найдут, успеют, вернут! А она уже свободы глотнула, родного своего рядом почувствовала, может, представила, как они жить дальше будут! И снова сюда возвращаться? Сюда? — Полянская огляделась чуть ли не с отвращением. Пнула ногами табурет, на котором сидела, задела головой висячий шкафчик. Тоскливо протянула:
— Боги, девчонка совсем, что она в жизни увидеть успела? Казарму свою, или где там душегубы живут, войну да коммуналку нашу?
Зоряна рассматривала вторую полную рюмку на свет. Красивый коньяк. На вкус мерзкий, таким клопов травить хорошо. А цвет красивый. По-хорошему, она б не пила, не время, конечно. Но руки как затряслись, когда Яся про веревку на суку сказала, так и не успокаивались. Поднесла рюмку к губам, скривилась, глотнула. Ещё больше скривилась. То ли от вкуса мерзкого, то ли от мыслей, что были не лучше.
— Козел этот Глинский! Жизнь в бегах девке собирается подарить, без волшбы, под вечным страхом.
— Может, он узнал, что не оправдают ее? Может, она как я — навечно здесь? — неуверенно протянула рыжая, вытирая слезы волосами.
— И что? Лучше всю жизнь под страхом смерти ходить? — со злым недоумением уставилась на подругу старшая.
Та только рукой махнула:
— Ой, Зоренька, а мы как живем? Помнишь, как ты испугалась, что к комендантскому часу не успеваешь? Что-то там с автобусом случилось. И работать перешла близко к дому, и меня заставила — вдруг снова. Болезней любых до паники боимся, ведь лекарства нам нельзя, операцию — нельзя, даже скорую вызвать нельзя — там антибиотики первым делом вколют. Ни в лес, ни в поле, ни на речку, ни на море, никуда, нам же никуда нельзя!