Огняна не думала о Елисее и о том, что натворила. Так ли надо было поступать, или как-то иначе, и простит ли он когда-нибудь её за такое хладнокровное вероломство — уже не важно. Потом она осознает свои потери, нельзя сейчас, а то не дойдет. Думала о другом — что в каземат идёт добровольно, и, быть может, на неслабое взыскание. Когда-то девки говорили — сверх-вышка за побег. Может, она с таким отчаянием на сверх-вышку свою карабкается?
Плевать, на всё плевать. Лишь бы Елисей. Ей все равно. В кровать бы. Очень больно. Немеют плечи.
Два этажа до квартиры.
На трассе её подобрали не сразу — время позднее, машин не много, остановится не каждый. Но тот, кто подобрал, не верно понял, что молодая, хорошенькая и очень грязная девчонка делает на дороге посреди ночи. Провез несколько километров молчащую Решетовскую, да и притормозил на обочине.
Один этаж. Спина занемела вся. Последний пролет она шла медленнее всего, опираясь спиной о стену и выверяя каждый свой шаг.
Может, будь Огня не так растеряна после побега от Елисея, она решила бы дело хитростью. А так — дралась и отбивалась, расцарапала своему противнику лоб и получила сильный удар в лицо. Приложив девчонку и решив, что с полубессознательной будет проще, мужик завел машину — заехать в соседний лесок, которых по трассе было разбросано немеряно. Он не успел ещё как следует набрать скорость, когда стонущая полуживая Решетовская вдруг с невиданной скоростью открыла дверку и, не сомневаясь, выпрыгнула на ходу.
Мимо, просигналив, промчалось несколько машин. Осознав, что оно того не стоит, неудавшийся насильник развернулся и рванул в обратную сторону — чтобы обогнавшие их водители не сдали его на первом же посту. А изломанную Огняну, лежащую посреди дороги, подобрала машина рыбнадзора.
Она брыкалась, хотя и слабо, попыталась отбиваться, и просила, и умоляла, но мужики ей попались крепкие и стойкие. Они закутали её в бушлат, сунули чай из термоса и пообещали отвезти в милицию и в больницу, куда нужнее.
— Домой. Пожалуйста. Домой, там всё сделают, — просила Решетовская, стуча зубами о железную кружку.
Мужики, посовещавшись, сдались и довезли её до подъезда. Сунули рыбы и отпустили с богом. Она в жизни не взяла бы эту рыбу, но что-то такое тёплое шевельнулось, когда Огня вспомнила, как они котлеты жарили и наливку пили. До того, как Миру вздумалось её душить, а Маринке — об том сплетничать.
Всё. Она дошла.
Ключей у Решетовской не было. Они остались в кармане куртки, которая куда-то пропала, когда Елисей её отключил. И звонок не работал — неделю уже как, да никто и не чинил. Руки оттягивала рыба. Открыть двери — никак. Постучать — никак. Ногой можно, но ноги больше не подчинялись ей. Да, Огняна стояла, но шагу сделать не могла. Не только спина занемела, но теперь и плечи, и грудь, и утроба.
Закрытая дверь сломала всю ее выдержку. И упрямство, и силу воли, и мысли о том, что все правильно. Все, на чем держалась Огняна Решетовская, разбилось о запертую коммунальную дверь. Душегубка завыла в голос и неловко осела на пол, так и не выпустив из рук рыбу.
Дверь распахнулась, первой выскочила Полянская. Огняна не могла уже сдержать ни слез, ни воя, но всё равно вся внутреннее сжалась — поучения рыжей обыкновенно были самыми милыми, и от того самыми болезненными.
— Живая, — сказала Полянская.
Опустилась рядом на грязнючий пол и потянула душегубку к себе, обнимая за шею. Белый амур, от которого Решетовская наконец-то смогла оторвать пальцы, плюхнулся Ясне на платье, щедро обляпывая его кровью, грязью и чешуей.
Рыжая меж тем вытирала душегубке слезы и шептала:
— Ты молодец, солнце, ты умница. Замерзла? Устала? Сейчас чаю тебе сделаем, с лимоном. Или с шоколадом? Хочешь шоколада? А еще торт есть, у даяныного родственника какого-то очень близкого — троюродный дядя двоюродной бабушки, кажется, вчера был день рождения. Мы тебе кусок оставили. Большой кусок, красивый. С вишней.
Почему-то голос приговаривающей Полянской не был противным — напротив, ласковый такой, нежный, будто речка журчит. Он таким прежде не был, или это Огня не замечала?
Душегубка тряслась по-прежнему, слезы катились, но выть и всхлипывать она прекратила. Во все глаза смотрела на рыжую, не замечая, кто ещё следом за ней вышел на лестничную клетку. Лучшая душегубица дружины Елисея Ивановича моргнула, вздохнула и снова зарыдала в голос, всхлипывая, захлебываясь и мотая головой, чтобы слезы сами со щек слетали.